Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

зеркале, которое принес мне Мордехай, — и увидел, что волосы мои белы как снег, а лицо изборождено тысячью морщин. Мне теперь было пятьдесят четыре года — возраст, который при крепком телосложении и умеренной нагрузке может считаться периодом расцвета в человеческой жизни. Однако любой, увидевший меня в моем нынешнем состоянии, не колеблясь сказал бы, что я достиг восьмидесятилетия. Я бесстрастно занялся изучением состояния своего интеллекта и пришел к выводу, что он достиг уровня ребенка. Сознание мое было столь же искалечено и изуродовано, как и моя плоть. Я был всего лишь тенью человека, обладавшей не большими силами и значением, чем изображение, которое отбрасывает на стену волшебный фонарь. Вот плоды вашей деятельности, предрассудки! Вот результаты искренних трудов, называемых христианскими! Пусть читатель сам догадается о том, что я пережил и познал в этих проклятых застенках, по итогу, к которому я пришел; я уже отказался и еще раз повторю свой отказ рассказывать о том, что я пережил и какими именно способами был доведен до такого состояния. Но довольно сочувствий и довольно жалоб, ограничусь, насколько возможно, простым изложением истории.

Оправившись, насколько это было возможно, благодаря питью и заботам Мордехая, я пожелал остаток ночи провести в одиночестве, оставив при себе лишь маленькую еврейку в качестве залога своей безопасности. Я был очень признателен хозяину за уже проявленную им исполнительность. Он столкнулся с существенными сложностями, добывая предметы, в которых я нуждался, что отчасти было вызвано поздним часом, отчасти присутствием короля, а отчасти общей спешкой и смятением, которые вызвало мрачное явление инквизиции. Его усилия вывести меня из состояния томления и апатии, в которые я погрузился, также были отмечены великодушием — так что, возможно, я мог теперь ему доверять и без заложницы. Однако я был слишком поглощен предстоящим мне делом, чтобы щепетильно соблюдать правила учтивости. По этой же причине я настоял на том, чтобы Мордехай починил сломанные дверные петли, ибо хотел убедиться, что все приведено в состояние полной безопасности.

Я снова остался один. Девочка, которую растревожили и подняли в неурочный час, погрузилась в глубокий сон. До меня доносился шум, производимый Мордехаем, когда он раздевался и укладывался на матрац, вытащенный им для такого случая в переднюю комнату и разложенный перед очагом. Вскоре по глубине его дыхания я определил, что он тоже спит. Я развернул принесенные им свертки — в них находились различные компоненты лекарства, которые я просил его раздобыть, там же были две или три склянки с эссенциями и сиропами. Рядом со мной стояли весы для взвешивания ингредиентов, сосуд с водой, хозяйское блюдо с затухающими углями и маленький горящий фитиль на случай, если мне понадобится огонь. Пока я занимался осмотром этих предметов и раскладывал свои материалы, меня внезапно охватило какое-то оцепенение, которому я не успел оказать сопротивление. Я повалился на кровать. Я пребывал в таком состоянии около получаса, будучи абсолютно не в силах собраться с мыслями. Наконец я вздрогнул, волна беспокойства окатила меня, и, собрав всю свою волю, я попытался подняться. Пока я перегонял или пытался перегнать жизненную силу от одного члена в другой и из одной части тела в другую, словно проверяя общее состояние своего организма, я вдруг почувствовал, что умираю. Пусть читатель не удивляется этому: двенадцать лет заключения в узкой и нездоровой камере вполне могли привести к столь внезапной кончине. Каким бы странным и парадоксальным это ни показалось, думаю, можно убедиться на опыте, что спокойствие и безопасность, следующие за крупными внутренними потрясениями, оказываются более опасными, чем предшествующие муки и тяготы. Теперь я не на шутку встревожился; я приложил все силы и внимание к тому, чтобы смешать свои ингредиенты. Огонь погас, лишь слабый язычок пламени трепетал на фитиле в чашке; казалось, последнее, на что оказались способны мои органы и мышцы, так это на то, чтобы проглотить питье, когда оно было готово. То был эликсир бессмертия, приготовленный точно в соответствии с предписаниями, оставленными незнакомцем.

То ли в силу мощности микстуры, то ли вследствие игры воображения я почувствовал себя выздоровевшим сразу, как только проглотил ее. Я не спеша лег на кровать Мордехая, накрылся одеялом и почти в то же мгновение уснул. Впервые за много лет я спал крепко и без каких-либо ощущений; однако вскоре меня посетило одно из приятнейших сновидений, которое только можно себе представить. Все тонуло в тумане, ничто не было окрашено сознанием моей прежней личности, но все искрилось весельем, радостью, бодростью и счастьем. Я бродил среди зеленых лугов и усеянных цветами садов. Меня приветствовало пение тысячи птиц и журчание тысячи фонтанов. Дети, олени и ягнята резвились и играли передо мной. Вдали, в просвете между деревьями я различал весело танцевавших нимф и пастушков. Я двинулся к ним, и они устремились ко мне навстречу. Весело и мелодично зазвучали флейты, гобои, гитары и еще сотня других инструментов. Я слился с танцорами, и они окружили меня. Они запели хором, двигаясь в такт. Предметом их воспевания был я сам — они приписывали мне красоту Аполлона, силу Геркулеса, изобретательность Меркурия и молодость Вакха36.

Я спал недолго и через несколько часов проснулся. С трудом я узнал окружавшие меня предметы и вспомнил, где нахожусь. Мне показалось, что никогда еще сердце мое не билось так бодро и дух мой не был столь весел. Я был полон жизни и подвижности; я едва мог устоять на месте; мне хотелось резвиться и прыгать как ребенку. Я заметил, что моя маленькая еврейка все еще спала, — накануне вечером она очень устала. Я не знал, когда пробуждается ото сна Мордехай; а если он уже пробудился, то явно старался не беспокоить своего гостя. Я надел на себя приготовленную им одежду и посмотрел в зеркало, оставленное им в моей комнате. Насколько я помню, никогда еще в своей жизни я не испытывал такого неожиданного потрясения, как в тот момент. Накануне вечером я видел, что волосы мои седы, а лицо изборождено морщинами, — я выглядел на восемьдесят лет. То, что я видел теперь, было совсем иным, хотя и знакомым: это был я, но каким я был в день своей женитьбы на Маргарите де Дамвиль, — глаза, рот, волосы, цвет лица — все до малейшей детали было тем же. Я перепрыгнул пропасть в тридцать два года. Невозможно представить, в какой тревоге и печали я пробудился ото сна, но они рассеялись как ночные тени при свете яркого июльского солнца, не