Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

желания, ни разу моя душа не была объята каким-либо естественным переживанием, ни разу мне не удалось отдаться какой-либо искренней радости. Любая блеснувшая искра удовольствия вызывала во мне лишь раздражение своей обманчивостью: она подогревала мой аппетит, одновременно подчеркивая мою неспособность насладиться им. Но что еще хуже, так это то, что каждый прожитый мною год продолжал добавлять новый яд во все еще сохранявшееся содержимое чаши человеческой жизни. Я обладал способностью в любой момент по собственному желанию обретать юный, цветущий вид, но он оказывался лишь еще более горькой насмешкой над моим изборожденным горестями сердцем. Однако я чувствую, что должен прибегнуть к принятым формам человеческого языка для описания оставшихся приключений. Я не могу прерывать свою историю пересказом страданий, которыми она ежесекундно омрачалась. Слова, которыми я буду пользоваться, могут ввести читателя в заблуждение и создать у него впечатление, что я по-прежнему был не чужд радости и надежды. Ну что ж, пусть будет так — пусть они обманут читателя, самому мне уже не обмануться!

Приблизившись к окрестностям Гаронны, я приобрел армянское платье и начал выдавать себя за купца, путешествующего из одной страны в другую с целью продажи своих товаров.

Вечером сумрачного и безрадостного декабрьского дня я впервые увидел в отдалении башни замка Сен-Леон. На ночь я устроился в близлежащей деревне. Теперь, находясь в такой близи от местопребывания моих драгоценных дочерей после столь долгого отсутствия, я неосознанно оттягивал момент нашей встречи. Въехав на маленький auberge2, скрытый рощицей олив, я более всего страшился услышать свое имя. Я горел желанием узнать о судьбе своих дочерей, но скорее был готов проститься с жизнью, чем задать о них хотя бы один вопрос. Горячая любовь, гнавшая меня из Вальядолида в Сен-Леон, постепенно, по мере сокращения расстояния, перестала выражаться в настоятельном желании как можно скорее их увидеть и услышать и перешла в суеверное цепенящее беспокойство. В своем воображении я видел их легкие призрачные фигурки такими, как запомнил при нашем прощании в Монтобане в 1547 году; с какими невзгодами и непредвиденными обстоятельствами они могли столкнуться с тех пор? Я не дыша взирал на эту картину, стоявшую перед внутренним взором. Кто знает, может, я в последний раз наслаждался этой животворной иллюзией? В течение всего вечера я вновь и вновь ловил себя на мысли, что с радостью согласился бы провести здесь не один год, продолжая верить, что под этими башнями обитают мои дочери, я был готов вечно бродить вокруг их воображаемой обители, не осмеливаясь произнести их имя, дабы оно не послужило поводом для оглашения каких-либо роковых известий. Какую утонченную неисчерпаемость таит в себе иногда неопределенность! Она могла даже сообщить моим драгоценным заложницам часть того бессмертия, единоличным владельцем которого являлся я сам. Почему мне не хватило мужества остановиться у достигнутого мною предела, чтобы затем, скитаясь по земному шару, я бы мог удовлетворенно повторять про себя: «Я посетил своих дочерей в их уединенной обители, и посещение вызвало во мне лишь приятные чувства»? Страсти мои слишком кипели, и мне было недостаточно этого невозмутимого, умозрительного удовольствия. Поэтому еще до рассвета я вышел с постоялого двора и направил свои стопы к замку. Я перебирался с берега на берег и бродил с места на место. Медленно занимался день, но мое наследственное владение было объято тишиной и покоем. «Все еще спят», — говорил я себе. Я направился к тому месту, где покоился прах моей матери. Время, прошедшее со дня ее смерти, разнообразные события и впечатления затуманили яркость ее облика в моей памяти и притупили остроту чувств, с которыми я когда-то ее вспоминал. И все же, когда я преклонил колени у ее надгробия, многое всколыхнулось во мне вновь. О почему, отдавая дань тени своей родительницы, я не мог сделать это с такой же торжественностью, как мои великие предки! Но торжество в такой час может ощущать лишь тот, кто оправдал свое появление на свет и прославил своих предшественников. Я не сделал ни того, ни другого: я был изгнанником на лике Земли, я не приобрел заслуг и не снискал славы. Я не заслужил почета, я не заслужил даже известности, у меня не было семьи, у меня не было друзей! Эти горькие мысли чередой проносились в моем сознании, надрывая мне сердце. Дух моей матери сурово взирал на своего сына, и я, униженный и безутешный, двинулся в обратный путь.

«Теперь, — сказал я себе, — я пребываю как раз в том состоянии духа, когда смогу принять сведения о своих дочерях: если они несчастны, то это известие не огорчит меня больше, чем уже есть; если они благополучны, то только это возродит мое мужество». И я поспешил к дороге. По пути я осматривал заросли и ответвляющиеся в разные стороны тропинки. Они говорили мне о днях моей собственной юности и о забавах нынешних обитателей замка.

Я сообщил прислуге о роде своей вымышленной торговли и предложил продемонстрировать свои товары, после чего, как я и хотел, меня провели в покои к госпожам. Я увидел двух молодых дам около двадцати восьми и двадцати четырех лет от роду, в которых без труда узнал своих дочерей Луизу и Маргариту. Об этом свидетельствовали их положение и возраст, а когда некоторое время спустя я принялся внимательно рассматривать черты их лиц, то без труда обнаружил в них следы приветливой девушки и игривого ребенка, какими мои дочери были в момент нашей разлуки. Я застал их за вышиванием; молодая служанка привлекательного и достойного вида шила в противоположном конце комнаты. Все окружение дам свидетельствовало об обеспеченности их положения и умеренности их притязаний. Обе были облачены в изящные утренние платья, обе вели себя с серьезным спокойствием, которое свидетельствовало, на мой взгляд, о том, что горести не обошли их стороной.

Обе оторвали взгляды от шитья, когда меня ввели в комнату, и поприветствовали изящными и снисходительными кивками — манера, к которой мы обычно прибегаем, когда не хотим стеснять людей более низкого происхождения. Что я ощущал! Я — никому не ведомый отец, скрывающийся под чужой личиной, в присутствии своих детей! Я старался удержаться на ногах, как положено торговцу, обслуживающему покупателей в их собственном доме. Я старался заставить себя говорить. Но язык мой отказывался выполнять свои обязанности, а ноги подгибались, словно под грузом невыносимой тяжести. Луиза, заметив это, пожелала, чтобы меня усадили. Мне не оставалось ничего другого, как воспользоваться ее любезностью. Но как только я сел,