Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Вальядолид находился на расстоянии восьмидесяти четырех миль от столицы. Нас уже несколько недель готовили к предстоящему путешествию и благочестиво наставляли, чтобы мы были готовы принять участие в мрачном всенародном жертвоприношении. Однако мы продолжали ждать сообщения, в какой именно день монарх прибудет на свою родину, ибо монаршая забота о благе религии и общества была столь велика, что он не хотел пропустить ничего из этого зрелища; соответственно нам было дозволено явиться к месту назначения лишь после того, как туда прибудет король Испании и обеих Индий33. Аутодафе в Севилье должно было предшествовать нашему — оно состоялось 24 сентября; и перед отбытием из столицы мы получили подробный отчет о нем и присутствовали на публичном чтении описания проведенной акции, которое состоялось в часовне нашей тюрьмы.

Не стану входить в подробности картины этого чтения, хотя воспоминание о нем никогда не изгладится из моей памяти. Среди лиц, присужденных к смертной казни, было восемь женщин. Четверо из них являлись членами одной семьи дворянского рода Алкалы — две девушки, их мать и бабушка. Все они обладали изящными фигурами и изумительно красивыми лицами. Младшей девушке было девятнадцать. Их преступление, как и у большинства остальных мучеников, заключалось лишь в том, что они упрямо продолжали исповедовать лютеранство. Места для женщин были отделены от остальных и закрыты решеткой. Число мужчин составляло двадцать два человека, и вид их воистину был впечатляющим. Тела их были истощены и неухожены, глаза провалились и казались мертвыми, лица были желтыми и смертельно бледными. Большинство из них было искалечено длительным заключением и перенесенными пытками, поэтому каждого осужденного еретика сопровождали по два чиновника церковного суда, помогавшие им подняться на свои места, которые возвышались рядами на помосте. Боже милостивый и великодушный, неужто эта картина могла считаться Твоей победой, а предполагавшаяся далее казнь — угодным Твоему взору жертвоприношением? Если этим моим запискам когда-либо суждено увидеть свет, да не случится так, чтобы они впервые были прочитаны отдаленными потомками, которые откажутся верить, что их праотцы были настолько безумны, что подвергали друг друга столь ужасному обращению только из-за того, что не могли принять чужой точки зрения. Но нет, дела людские как волны океана — нахлынут и отхлынут, ибо нет ничего нового под солнцем;34 быть может, не пройдет и двух веков, после того как Филипп II отойдет к праотцам (он умрет в 1598 году), и люди вновь научатся преследовать друг друга за свободу совести; новые анабаптисты или левеллеры дадут повод для новой травли; в самых просвещенных местах Европы возникнут новые инквизиторы, и профессора с кафедр, прикрывая свою нетерпимость за именами Аристотеля и Цицерона, начнут внушать своим студентам, что самым страшным преступлением является ересь, а идеи человеколюбия и чистосердечности, в которые она облекается, лишь делают ее защитников еще более заслуживающими поголовного истребления.

О чем думали мои собратья, сидевшие сверху, снизу и с обоих боков от меня, сказать не могу; мои собственные мысли были горьки и мучительны. Я все больше и больше понимал смысл таинственной и невысказанной истории незнакомца, скончавшегося в летнем домике у озера Констанс; я понял, что лишь повторяю то, что было им пережито до меня. Его наследство вовлекло меня в горчайшие и неслыханные беды и по своим свойствам не могло избавить меня от порождаемых им несчастий. Как я выяснил, безграничное богатство не могло подкупить подлых слуг религиозного фанатизма, а эликсир бессмертия, хотя и мог излечить болезни и отогнать приближение старости, был не способен загасить жар всепоглощающего пламени. Я мог бы быть счастлив — я был счастлив, когда ко мне явился незнакомец. Я мог бы добродетельно прожить до преклонного возраста и умереть на руках своих потомков. Незнакомец подарил мне богатство, и теперь я был беднее крестьянина, блуждающего среди полярных снегов. Незнакомец наградил меня бессмертием, и через несколько дней мне предстояло скончаться в душераздирающих муках. Он застал меня умиротворенным, довольным, окруженным простыми и бесценными радостями; он вдохнул в меня чувство беспокойного тщеславия, и именно это чувство в конце концов привело меня в часовню тюрьмы католической инквизиции.

Наше путешествие в Вальядолид было медленным и мрачным и заняло не менее четырех дней. Вечером четвертого дня мы подошли к городу. Навстречу нам вышел король со всем своим двором. Он поприветствовал великого инквизитора, демонстрируя полнейшую покорность и униженность, а затем, предоставив ему почетное место, развернул свою лошадь и отправился вместе с нами в Вальядолид. Кавалькада, сопровождавшая короля, разделилась на два потока, замкнув нас с обеих сторон. Казалось, весь город высыпал на улицу, чтобы присутствовать при этом достопамятном событии, — бесчисленные толпы стояли на дороге и были рассеяны на близлежащих полях. День клонился к вечеру, и процессия продвигалась вперед при свете тысячи факелов. Нас, осужденных инквизицией, везли из столицы на повозках, но, когда мы достигли ворот Вальядолида, нам было приказано для большего унижения сойти и далее идти пешком к месту нашего заключения, хотя многие не могли передвигаться самостоятельно и их поддерживали служители. Мы не были связаны и не были закованы в цепи; инквизиция в таких случаях обычно передавала каждого осужденного в руки двух гарантов, которые помещали своего посредника между идущими еретиками, — зачастую из религиозных соображений эта печальная обязанность возлагалась на самых уважаемых людей.

С чувством покинутости и отчаяния я вступил на улицы города, не видя перед своим мысленным взором ничего, кроме картины собственной казни. Огромная толпа пребывала в невыразимом волнении. Когда мы проходили мимо узкой улочки, лошадь одного из стражников, ехавшего в одном ряду со мной, рванулась вперед, а затем резко подалась назад, осев на задние ноги, и сбросила своего седока на мостовую. Остальные всадники попытались схватить взбешенное животное за уздечку, ринувшись навстречу друг к другу. Несколько людей упали и оказались под копытами. Вопли раненых слились с громкими криками и восклицаниями наблюдателей. Все смешалось — ничего нельзя было различить, все звуки соединились в нестройный хор. В этой суматохе у меня мелькнула внезапная мысль, хотя еще секундой ранее я был в смятении и отчаянии. Два или три всадника рванулись вперед в таком направлении, что внезапно образовался достаточно широкий просвет. Мой замысел еще не созрел, как я уже бросился его исполнять. Невзирая на испытываемую мною слабость, я вдруг ощутил сверхъестественный прилив сил. Я стремительно рванулся вперед и бросился бегом по только