Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

ныне он сильно сгорбился и опирался на посох; платье его было простым и аккуратным, а весь вид — располагающим. Выражение мягкого спокойствия было разлито по его лицу. Однако время от времени оно озарялось огнем, и взгляд его задумчиво замирал, объятый мыслью, что вполне доказывало мне, что спокойствие его не являлось следствием праздности. Все это я рассмотрел при слабом и неверном свете маленькой лампады, которую тюремщик принес с собой и поставил на мой стол. Наше знакомство состоялось в полной тишине, и тюремщик покинул нас. Незнакомец попросил меня сесть, ибо от удивления при появлении постороннего я вскочил на ноги. Он открыл раскладной стул, полученный от моего прислужника, и разместился рядом со мной.

Он обратился ко мне тихим голосом и сообщил, что отцы инквизиции из своего человеколюбия позволили ему посетить меня и что, если я буду столь послушен, что в соответствии с правилами тюрьмы понижу свой голос до шепота, мы сможем с ним поговорить. Он надеялся, что беседа несколько скрасит мое одиночество, если не приведет к моему полному освобождению. Затем он поведал мне свою историю. Он сказал, что так же, как и я, попал в тюрьму инквизиции по обвинению в колдовстве. Сообщив об этом, он умолк. Далее он отвлекся от темы и начал распространяться о колдунах и их духах-покровителях, об одержимости и демонах, заклятиях, заговорах, талисманах и даже об эликсире жизни и философском камне. Время от времени в процессе этого разговора я видел, как он самым внимательным образом наблюдал за мной, пытаясь проникнуть в мою душу, а потом, заметив мой особенно подозрительный взгляд, с напускной искренностью и веселостью очень ловко менял свое отношение и тон речи. Короче, он был превосходным актером. Совершенно очевидно, что, с враждебными или дружескими намерениями, он хотел выведать у меня мою тайну. Я спросил у него, было ли выдвинутое против него обвинение в колдовстве хорошо обоснованным или являлось клеветой. Он обошел этот вопрос и лишь использовал его для того, чтобы пуститься в пространные рассуждения на другие темы с явным намерением заставить меня позабыть о нем. Он не торопился со своим мнением, дабы не обманугься и не занять ошибочной позиции в моем деле, и, хотя он казался крайне общительным, я убедился, что он не сообщил мне ничего определенного о себе. Он восхвалял милосердие отцов Церкви. Он утверждал, что они считали себя приемными родителями находящихся у них в заключении и тревожились исключительно о спасении их душ. Вид их был суров, что, к несчастью, придавало им угрюмость, однако он вскоре обнаружил, при более внимательном изучении их характера, что благотворно общаться с ними можно лишь полностью доверяясь им. К этому панегирику он перешел лишь тогда, когда исчерпал все остальные темы, с помощью которых намеревался вырвать у меня мой секрет. Я поинтересовался, привела ли его доверительность к отречению от колдовства и к примирению с Церковью. Этот вопрос, обращенный к нему, намекал на судьбу другого человека. Он лишь сообщил мне в общих словах, что у него есть все основания быть довольным обращением, которое он получал в доме инквизиции, и хорошо отзываться о нем. Он имел, или, я полагаю, скорее изображал, характер бездумно разговорчивый и словоохотливый, что давало возможность скрывать неоправданные переходы и странные отклонения от темы, которыми была отмечена его речь. Все это, безусловно, противоречило тем внимательным и пронзительным взглядам, которые он время от времени бросал на меня.

Читатель может счесть это удивительным и необъяснимым, но я совершенно определенно получал несказанное удовольствие от общения с этим человеком. Я искренне уговаривал его не прекращать своих визитов и каждый раз едва мог с ним расстаться, пока он не обещал прийти на следующий день или через день. И тем не менее я взирал на него как на своего смертельного врага и ни на мгновенье не сомневался в том, что он был одним из тех бесчестных негодяев, нанимаемых инквизицией, которые известны под именем «moscas»25. Мое поведение в этом конкретном случае может быть объяснено рядом причин. Во-первых, вспомним, что я был один и уже несколько месяцев не слышал звука собственного голоса. Ни одно событие не разнообразило моих дней, ничто не привлекало моего внимания. Моя жизнь была отмечена скучным, тяжелым, тлетворным, угнетающим душу однообразием. Если бы в этом положении меня посетила мышь или крыса, я бы изо всех сил попытался схватить ее, я бы прижал ее к своей груди и с восторгом внимал бы биению ее пульса, прижимал бы к своему сердцу это тепло животной жизни.

С какой жадной готовностью я погрузился бы в сцены бедствий и жестокости, невыносимые для любого другого человека, радуясь, что хотя бы так могу избежать леденящей стужи души. Как бы я хотел, подобно королю Англии Ричарду, увидеть четырех мрачных убийц26, входящих в мою камеру, как он, я бы сражался и боролся с ними, пусть даже, как в его случае, итогом бы этого стали смертельные раны и роковой конец! Учитывая эти мои чувства, едва ли можно удивляться, что я с таким удовольствием приветствовал посещения «мухи».

Но это было еще не все. Когда я беседовал или, скорее, слушал своего посетителя, я чувствовал, как гордость и удовлетворение собой, являющиеся неотъемлемой частью наших удовольствий, оживляют мое сердце. Я не сомневался в том, что он натравлен на меня ненасытными кровососами инквизиции, что своими вопросами он может завлечь меня в ловушку и отправить на костер. Но я чувствовал, как во мне вспыхивают последние искры гордости, когда сердце мое нашептывало мне: этот человек не добьется своей цели. Я втайне бросал вызов его уловкам и развлекался тем, что разбивал его самые изощренные замыслы. Теперь мне было с кем померяться силами. Конечно же такой противник был ничтожным для потомка графов де Сен-Леонов, но узнику инквизиции не дозволено быть разборчивым в удовольствиях. С этим человеком я играл как мне хотелось и смеялся над его ухищрениями. Таким образом я ощущал себя выше его и испытывал давно не посещавшее меня чувство, что я кое-что из себя представляю. Такие чувства внушали мне его визиты.

Но что было гораздо существеннее — я заглядывал вперед и предвидел исход этой истории. Вспомним мое горе, когда я обнаружил себя, да простится мне это выражение, лишенным речи, тогда нетрудно будет понять, как искренне я ликовал, когда эта способность была возвращена мне. Как я уже говорил, я считал речь единственным надежным средством спасения