Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Глава XI

На улочке все было тихо, тьма стояла кромешная. Мужчины, женщины и дети — все ушли лицезреть процессию. В течение некоторого времени я не мог различить ровным счетом ничего. Двери и окна были закрыты. А потом мне посчастливилось наткнуться на открытую дверь. Внутри помещения какой-то старик занимался гравировкой металлического блюда над огнем. Выбора у меня не было: в любое мгновение за моей спиной могли раздаться шаги мирмидонцев35. Я ринулся в дом, стремительно закрыл дверь и задвинул засов. Затем решительно схватил старика за ворот рубахи и поклялся, что уничтожу его тут же, если он не согласится оказать мне помощь. Несмотря на то, что, возможно, я был слабее его, двигавший мною ужас сделал из меня силача. Старик взмолился, чтобы я дал ему вздохнуть, и пообещал, что выполнит все, что я пожелаю. Я огляделся и увидел на стене рапиру, которой постарался незамедлительно овладеть. Пока я срывал ее со стены, хозяин, страшно напуганный моими действиями, попытался проскользнуть мимо и выскочить на улицу. Я с трудом ухватил его за руку, втащил обратно и, приставив острие рапиры к его груди, принялся самым серьезным образом заверять его, что ничто не спасет его от моего гнева, если он предпримет попытку бегства еще раз. Он туг же упал на колени и в самых жалобных выражениях принялся молить меня сохранить ему жизнь. Я сообщил ему, что я не грабитель и не намерен причинять ему ни малейшего вреда, но если он будет следовать моим указаниям, то, без сомнения, у него никогда не будет повода раскаяться в своей уступчивости. С помощью этого заявления мне удалось в какой-то мере приглушить ужас старика. Я воспользовался этим затишьем, подошел к входной двери, запер ее и положил ключ себе за пазуху.

Лишь стечение самых благоприятных обстоятельств пока помогало мне в моем бегстве. Лошадь стражника взвилась и осела совершенно случайно. Лишь волнение и давление толпы со всех сторон могли повлечь за собой это происшествие. Просвет, образовавшийся рванувшимися вперед лошадьми, зиял лишь мгновение, чтобы я мог в него проскочить, и тут же закрылся снова. Поразительно, что мысль о побеге столь внезапно посетила меня, когда еще за мгновение до этого в душе моей царила полная пустота, не предполагающая ни надежды, ни какого-либо действия. То, что на улочке, в которую я бросился, я не встретил ни единой живой души, а за первой открытой дверью оказалось жилище больного старика, который, казалось, был единственным его обитателем, — также были обстоятельствами совершенно необычными и в равной мере поспособствовавшими моему спасению. В этом ряду удач стояло и еще одно обстоятельство, которое умерило биение моего рвущегося из груди сердца: по некоторым чертам лица хозяина я понял, что он по своему происхождению был евреем. Я тут же заключил, что он являлся тем, кого в Испании называли новыми христианами, ибо иначе ему вообще было бы не дозволено проживать в испанском городе. На основании этого предположения я понял, что христианство не могло глубоко укорениться в нем и стать его жизненным принципом: инквизиция не слишком заботилась об искренности убеждений новообращенных. И теперь впервые за двенадцать лет, как мне показалось, у меня возникла возможность говорить с человеком, чья душа не была порабощена кровожадными предрассудками этой благочестивой страны. За все время своего заключения я видел не людей, но хищных гиен, тигров и крокодилов.

Успокоив хозяина и доведя его до такого состояния, чтобы он мог выслушать мою историю, я со всей мыслимой откровенностью объяснил ему, откуда я и каковы мои намерения. Впрочем, я упустил упоминание о колдовстве и занятиях сверхъестественным, ибо, как я подозревал, представители всех вероисповеданий испытывали перед этими занятиями равный ужас. Я уверил его в том, что мне было предъявлено обвинение в ереси, полагая, что принадлежность к любой христианской секте может в равной степени вызывать у еврея неприятие или симпатию. Я подчеркнул, что подобным же преследованиям в течение очень долгого времени подвергалась религия его предков, и заметил, что с его стороны будет недостойным способствовать исполнению закона, от действия которого столь тяжело страдали его праотцы. Я заверил, что не ввергну его ни в какую опасность, и заявил, что прошу лишь об укрытии на несколько часов: на следующий день я покину его, и он никогда более не услышит обо мне. Я напомнил, что ему выдать меня опаснее, чем защитить. Инквизиция пристально следила за каждым новообращенным христианином. И если станет известно, что я укрывался в его доме, он неизбежно окажется в чистилище ее застенков. Напрасно он будет уверять, что был неволен в происшедшем. У него нет свидетелей, чтобы подтвердить его заявление, а утверждения еврея никогда не вызывали доверия в суде инквизиции. Я торжественно добавил, что, в тот самый момент как окажусь за пределами Испании, вышлю ему сумму в шестьсот пистолей в знак благодарности за его доброту.

В течение всей этой речи я с самым пристальным вниманием следил за выражением его лица. Написанный на нем вначале ужас постепенно начал уступать место сочувствию и состраданию. Я не видел ничего, что могло бы встревожить меня. Когда наступил его черед говорить, он искренне заверил меня, что принимает самое теплое участие в моей истории и с радостью выполнит все, что я попрошу. Он был рад, что счастливая звезда привела меня к его жилищу, и до своего последнего часа он будет лелеять мысль о том, что был орудием сохранения человеческой жизни от столь прискорбной кончины. Во время разговора я без труда понимал, что из всех приводимых мною доводов наиболее ощутимое влияние на него оказывали те, что были связаны с опасностями, которым он подвергнется в случае выдачи меня, и с наградой в шестьсот пистолей, которую я пообещал ему в случае своего успеха. Впрочем, соображения, которыми он руководствовался, путались в его сознании, и не успел он прийти к своему решению, основанному, возможно, на самых низменных рассчетах, как разразился многословным панегириком в адрес собственной благодетельности, в которой он желал убедить себя не менее, чем меня. Я с крайней степенью беспокойства следил за каждым его словом, каждым жестом, каждым изменением тона голоса; страх перед инквизицией пронизывал меня до мозга костей; и теперь, когда судьба подарила мне возможность избегнуть жуткой участи, уготованной ее судом, она представилась мне