Наша кровь - Хесус Лара

и ночь наполнилась нежными мелодиями. Все пуще разгоралось веселье, а когда послышались звуки танца, Хасу не смог удержаться и одним прыжком очутился перед Фортуной. Туми не остался в долгу и пригласил Сипику. Обе пары плясали живо и свободно, особенно хороши были женщины. Не отстали от танцующих и другие гости. Фортуну выбирали почти все мужчины, а Туми в ответ приглашал их жен. Когда же оркестр заиграл индейский танец, все во дворе самозабвенно пустились в пляс, и звезды снисходительно улыбались с высоты.

Разошлись при первом крике петухов.

На этом праздник в доме Туми не закончился. Он продолжался и на второй, и на третий, и на четвертый день, пока все односельчане не перебывали в хижине и не поздравили хозяина с возвращением. И все это время ели, пили и плясали до утра.

Таков был обычай в деревне: в хорошие дни вместе повеселиться и пожелать удачи; в дни невзгод оказать друзьям поддержку.

2

Туми жил на краю деревни, на расстоянии трех полетов пращи от последнего жилья на кривой улочке, у подножия скалистого холма, поросшего кустарником. Там прилепилась лачуга Туми, словно пастушка, которая сторожит свое рассеянное на лугу стадо. Домик состоял всего из одной комнаты с навесом и маленькой кухоньки сбоку. По другую сторону находился тесный загон для скота — невысокая ограда из глины и камня. Перед навесом простирался довольно обширный двор, обнесенный глинобитным валом, изрядно пострадавшим от ливней. Позади загона в зимнем воздухе вырисовывались оголенные ветви персиковых деревьев. За двором ближе к деревне лежало поле, которое вместе с хижиной перешло к Фортуне после смерти родителей. Поблизости темнел овраг, превращавшийся в дождливое время в полноводный поток: он снабжал влагой участок Туми. Под навесом у стены стоял грубый ткацкий станок. В комнате вдоль стены возвышался помост из необожженного кирпича. По другую сторону кирпичная загородка отделяла маленький закром, остальное пространство занимала кое-какая домашняя утварь. На протянутой веревке уже не висела, как в былые времена, новая одежда, теперь Фортуна снимала с нее разве что юбку да поношенную шаль, чтобы переодеться, когда случалось выйти из дома. Закрома опустели, и проемы в загородке против помоста зияли, словно раскрытые рты; а ведь в прежнее время там, бывало, высились мешки с зерном, мукой и другими припасами. Да и лежанка, покрытая раньше шкурами, хранившими запах скотного двора, и новым чистым холстом, сейчас неприятно поражала взгляд своей убогой наготой.

Здесь, в этом домишке, жил Туми со дня женитьбы. Здесь родились его дети, здесь он мечтал о лучшей жизни. И здесь же на него обрушились невзгоды. Наступило такое время, когда он не смел войти к себе иначе, чем ночью, крадучись, словно злодей, и всего на несколько часов. В родной дом он приходил, как гость, от случая к случаю, и спешил уйти, не смея пробыть лишнего часу, страдая от сознания, что он бессилен помочь семье.

Наконец он вновь обосновался в своем домишке, надолго, навсегда, не томясь мыслью о предстоящей разлуке. Теперь он мог весь день проводить возле суетившейся Фортуны и смотреть на возню малышей. Старшая дочка Микита уже помогала матери на кухне, отлично пряла, училась ткать. Ведь ей скоро минет четырнадцать лет, она уже почти взрослая девушка. А Хуанчо рано утром уходил на холм с коровой и овцами и до вечера не возвращался. В глазах отца мальчуган был настоящим сокровищем: живой, ласковый, заботливый; он старался раздобыть побольше корма для коровы и овец.

Туми много думал о Фортуне и чувствовал, что его любовь к ней все возрастает. Проводя долгие часы без дела под навесом — ведь он все еще не нашел работы,— Туми охотно вспоминал, как ловко жена всегда управлялась с домашними делами. Она умела подлаживаться под его характер, сгладить неприятности, не быть помехой в жизни. Фортуна одобряла все, что делал Туми, поддерживала все его планы. А между тем Туми был далеко не безупречным мужем, ничем не лучше остальных мужей в деревне. Он бывал груб и несправедлив к Фортуне. Возвращаясь домой пьяным, он порой бил ее, и бил жестоко, из-за любого пустяка. Но она ни разу не пожаловалась на него ни родным, ни подругам. Он не умел ценить свой труд, никогда не отказывался дать соседу что-либо в долг или помочь ему в работе. За это Фортуна частенько упрекала мужа. Случалось, Туми брала досада на неблагодарность должников и, напившись, он вымещал на жене накопившуюся злобу.

Туми восхищался Фортуной, сумевшей своим трудом в течение двух лет содержать семью. Раньше, когда он приходил домой лишь на побывку, он многого не замечал, да и не хватало времени обращать на все внимание. Дел в доме было по горло: то надо замазать прохудившуюся крышу, то спешно починить косяк двери, а то приделать новые ремешки на кожаных сандалиях Фортуны,— не оставлять же их в таком виде. Хуанчо рос на глазах, а все еще бегал в ситцевой рубашке до колен, как ребенок; пришлось сшить ему штаны. Фортуна, щадя мужа, никогда не напоминала ему о недостатке в доме. Сейчас он видел, что хижина ненамного хуже, чем до его ареста. Но жена и ребятишки сильно пообносились, в загоне поубавилось овец, во дворе стало куда меньше кур, зато — а это главное — осталась корова, да еще с теленком. А ведь продай он корову вместе со всеми овцами, вырученных денег не хватило бы на два года, чтобы прокормить семью с четырьмя детьми. Но Фортуна сумела чудом добывать пропитание. Ведь после того, как хозяин отобрал у них участок вместе с урожаем, у них остался лишь крохотный клочок земли, и тут уж надеяться на урожай не приходилось.

По вечерам, перед тем как лечь спать, Туми подолгу говорил с женой о домашних делах и засыпал ее вопросами. Ему хотелось знать, как это жене удалось прокормить детей. Фортуна отвечала просто, без тени хвастовства. Она рассказала о всевозможных уловках, на которые приходилось пускаться, чтобы свести концы с концами. Когда начинался сбор кукурузы, старшие дети подбирали все, что оставалось в поле, а мать варила мед из сахарного тростника и выменивала его у батраков на кукурузу. Лакомство пришлось по вкусу и давало Фортуне доход. В дни праздников она приносила чичу из города, славную чичу, куда лучше деревенской, и за нее охотно платили вдвое; ведь каждому, даже тому, кто пил редко, хотелось отведать хорошей чичи. Случалось, она покупала яйца по дороге на ярмарку