Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

Захер-Мазоха. А она об этом, наверное, не знает. Не об ОРТ! Разумеется. О Мазохе и о Венере. Пришло же в голову ведущему меня позвать… я его легонько побила плёткой. Не у всех на телевидении головы пустые, как само телевидение. Правда, из-за очень коротенькой сценки многие и не поняли – что это было? Это Рубальская спросила, отметив шубку с хвостами. (С ней была встреча по инициативе Васюхина-безумца – беседа для «Огонька»). А другие спросят из-за головного убора – Леонович… И вот так они смотрят ТВ – ничего не слышат! Не запоминают! Никто не помнит, что же я сказала!

Пелевин – очередной стебок. Мрачный, чернушный, но – стебок. Нет в нём боли.

Я не in. Я не могу написать о том, как я попеременно, удерживая, нажимаю на клавиши Ctrl, Shift, Return и у меня на мониторе… Нет у меня монитора, потому что компьютера нет. Я пытаюсь понять – теряю ли я что-то?

Недопонимаю ли я чего-то в жизни сегодняшней… Люди с автомобилями тоже видят что-то, что недоступно пешеходам. Восемь лет ежедневно я была за рулём… Как это влияло на мою жизнь? Ещё как влияло – ходить пешком в Вествуде было праздником, необыкновенным делом! Но водить машину тоже было естественно для такого городского устройства, как в Лос-Анджелесе. В Париже это не было необходимостью.

А здесь мне это кажется ужасом. Здесь все хамят за рулём друг другу. И их всё больше и больше. Машин хамских…

Бесформенные тётки в переходе, торгующие «кохточками»… Идущие по переходу бесформенные тётки с пакетами. Тётки и пакеты. Женщина-пакет! И я, я тоже – с пакетом покупок бегущая за Тобой! Это какое-то советское кино третьесортное! В котором – муж-ханыга и жена несчастная ждёт его, пьяницу; бежит к заводу, в день зарплаты; стоит у проходной – где получка, Васька? И Ты – Ты забрал мою получку и идёшь отдать её своим убийцам! А я бегу за Тобой. Я стою с Тобой на ступеньках и уговариваю Тебя: «Посмотри, я купила Тебе вкусных штучек… минеральную водичку твою любимую!» Но Ты не слушаешь и идёшь на остановку троллейбуса. И я, как советская жена из фильма, иду за Тобой. Откуда это сравнение/образ? У меня не было никогда таких мужей, и получки они не получали где-то на заводах и фабриках, и уж тем более у меня не забирали… пусть и пользовались всегда своей властью денег… Это, наверное, из детства. Так запало в сознание: вот такого я не хочу, вот такое – это ужасно и унизительно… Мы сидим на скамейке. Уже прошло три Твоих троллейбуса… Какие же слова я должна сказать Тебе, чтобы Ты не сел в следующий? Может, я сама должна броситься под троллейбус?!

«Ты помрёшь, а он пойдёт и вмажется!» – сказал как-то Петя. Какая мне будет разница… Может так случиться, что будет? И что я буду чувствовать?.. Ты ведь говоришь, что всегда знал о моём существовании и ждал меня. И звал… Что Ты видел меня – в коричневом платье, и в метро, и во сне – в алом платье под дождём… Алесь привёз мне в Париж письмо от Тебя и, не распечатав его, мы помчались на блошиный рынок и там, из неимоверной кучи, я выдернула… алое платье, и пошёл дождик! А потом, уже в метро, уже расставшись с Твоим другом, я прочла Твоё письмо, в котором предугадано, увидено Тобой наперёд…

Доктор Веденяпин: «Вы должны отключаться от этой стороны вашей жизни. Вы не должны всё время быть заняты этой проблемой… Иначе вы сами заболеете. У вас же есть занятия, не так ли? Конечно, обидно… Такой симпатичный… классный парень!» Ты садишься в троллейбус и едешь за Смертью. И меня оставляешь на съедение Смерти.

«Вы знаете, а ваш сын поехал за Смертью… И всё время, сколько его не будет, можно представлять, что он умер… Вот сейчас… или сейчас… или минуту назад…»

Я болею в этом леднике. Дыра в потолке, холод, кашель.

Пьяный С., писающий мимо унитаза, я в ста одёжках за письменным столом, ничего не пишущая, спящая в перчатках…

Страшно. Страшно. Страшно.

Обман. Обман. Воровство.

Как в детстве – слёзы. Почему всё время детство? Потому что чистота и невинность якобы в детстве?

В старой части Цюриха, за мостом, там, где кабаре «Вольтер», где маленькие антикварные лавочки, в которых продают детские игрушки, старинные швейцарские часы настенные с маятником, с боем… Куклы с фарфоровыми личиками и ручками-пальчиками. И каждый ноготок деликатно розовеет. Реснички пушистые. Кружевные манжетики, жабо, воланчики… Слышны какие-то поскрипывания – медленно вращаются колёсики часов… Пол поскрипывает под медленными шагами – это старый мастер-часовщик и книжник. Много-много книг. Этот мастер – Василий Васильевич Розанов: он похож на Синявского. Это потому, что жена последнего – Розанова? Вот он достаёт книжечку с именами – откуда какое имя произошло – и мне протягивает. Я сижу на полу. Я маленькая. У меня бант в волосах. И белые гольфы. Туфельки смешные, лакированные… Но мне не книжка нужна. Я ищу ключик. Передо мной множество жестяных коробочек из-под швейцарского шоколада… Тётя Маша всегда приносила мне шоколадный батончик: «Ват тебе шекаладка!» Я её целовала: «Шикаладка вы мая!» Мне ключик нужен от музыкальной шкатулочки. Такая прекрасная музыка из неё льётся… Но потерялся ключик, и теперь она молчит. Я её потряхиваю над ухом, разглядываю замочную скважинку, пытаюсь раскрыть её… Я беру книжечку и нахожу какие-то странные фамилии, множество фамилий: Соффичи, Павич, Валери, По, Жид, Лири, Гурджиев, Виан, Унгаретти, Кастанеда, Успенский, Бродский, Олеша… а ключик кто взял? Я иду по комнате, аккуратно проходя между маленькими столиками, шкафчиками… Низко свисают абажуры. Бьют часы.

Когда мне исполнится семьдесят лет,

Дочь не подарит мне часы с боем.

Напрашивается рифма – пистолет!

Но у меня не будет дочери…

А поле боя…

Я сажусь на пол, поджав ноги в белых гольфах, оттопырив нижнюю губу, – пустые мои коробочки… «Марья Васильевна! Тётя Маша! Ну где же мой ключик? Скажите мне, пожалуйста. Я вас очень прошу, пожалуйста. Ну, тётенька Машенька, ну, помогите мне…» – и слёзы наполняют мои глаза так, что я совсем уже плохо вижу. И тётя Маша, Марья Васильевна Розанова, тоже плохо видит. Она в очках, и ещё одни очки висят у неё на шее, на цепочке. «Вот. Ну вот так. Я говорила. Вот…» И она идёт, помахивая