Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы - Наталия Георгиевна Медведева

вижу тебя над телом загибающегося от пули товарища: «Ну что ж, батенька, сильные только и побеждают в этом мире, вот посмотрите на меня, каков Я! Вечно молодой и ещё одна книга выходит, а вы… того-с… не успели, не смогли… Карма значит».

Война всё – равно

Война везде

И если вы думаете

Что дома с хорошим видом

из окна…

Всё равно – война

Иванов и позже Братерский восторженно говорят о лирике в тебе открывшейся. Такое впечатление, что они не читали ни твои стихи, ни ранние книги. А только бухгалтерскую твою писанину времён партийной работы. Но в основном так оно и есть. Люди ничего не помнят. И каждый раз писатель выступает, будто в первый раз.

Сон в летнюю ночь

Недолог и светел.

Сны угоняет прочь

Северный всё-таки ветер.

Са-мая све-тлая ночь

У Ледовитого океана!

Помню мне снилось точь-в-точь

Такое – красиво-пьяное!

Се-ве-р-ное Сия-ние!

Шумные вздохи волн!

Человеческие страдания —

Подводных айсбергов стон:

Невидно,

Незаметно,

Неслышно

Растёт!

Ты даже не помнишь, каких-то хороших мгновений там, у Жан Эдерн в замке, в Бретань. Как я собирала ракушки, и ты в коем-то веке говорил мне что-то симпатичное. И никакого гипса на мне не было!!! Как я вместе с прислугой Ж. Э. Аллье Луизой собирала ожерелье и до сих пор его храню. И необыкновенные впечатления тоже.

И при случае делюсь с людьми увиденным там и поразившим – эти шхуны-лодки в небольших огородах, сошедшие со службы, но хранящиеся. «Дори с!» – я даже написала песню о ней, о моряках-капитанах и рыбаках оттуда…

Ты-то за свою историю держишься руками-ногами! Ты сам её творишь! (Так ты думаешь во всяком случае.) А тебя открывают получается. И хорошо, если это открытие им самим нравится. А если нет – странные люди! – они тут же историю твою вспомнят. Причём так, как им это надо.

И даже начало нашего знакомства тебе необходимо оболгать.

(Vlan!!!)

Ты, бедный, в белых башмаках, привезённых тебе Еленой, в каких-то рваных ти-шорт, рассчитывающий исключительно на оплату за свои чтения и где! В квартирах каких-то полуюродивых евреев (Лекции! Ха-ха! О чём же – как ебать всяких юных американок и американцев…). И я вожу тебя на своей допотопной машине повсюду, показываю тебе, что могу, сама без денег, без работы – трачу на бензин, на какие-то кафе. На том же самом Венис Бич мы встретили моего знакомого американца – ставшего уличным музыкантом! Ты не хочешь помнить историй, мной тебе рассказанных. Потому что ты хочешь меня видеть только и исключительно монстром, с которым ты прожил тринадцать несчастливых лет! Несчастный же ты!

(Crash!!!)

…Наверное, я действительно была твоей самой большой любовью и болью, коль скоро ты так старательно вымарываешь всё из нашего прошлого! И твои девочки меня так смешат… Заменить меня очень сложно!

(Crash!!!)

Любовь к московской новой шлюхе

Хотел своей мускулатурой застолбить,

Но ты ошибся, дядя – даже мухи

Не позволяют себя бить!

Мы с тобой, кстати, как помню, говорили о Косинский, поляке по происхождению… Так вот выяснилось, что он оказался жуликом, профанатором и т. п. И ты у меня вызываешь такие же чувства! Какой-то жулик! Ты, всё подтасовавший! Взять хотя бы моё пение в Швейцарии, когда я чуть ли не каждый день посылала тебе письма с бархатными фиалками.

(Smash!!! Vlan!!! Crash!!!)

«Ну вы же знаете Эдик какой…» – сказала профессор-славист Ольга Матич[180] мне, объяснявшая, как за тебя не хотят ходатайствовать местные (уроды) интеллигенты. Где все эти алики жолковские[181], тебя изучавшие?! Как ты перед ними всегда уважительно к ним себя вёл и меня это просто «разрывало» – это чужие люди тебе, нам! Нашему роду, думала я! Но ты-то меня не учитывал! Вот и считай теперь! «Кто за меня молодой?..»[182] Они твой труп будут изучать и ещё воевать за то, кто имеет большее право на него!

«Вот… – как любит повторять Марья Васильевна Розанова[183]. – Вот. Ну, вы будьте снисходительны. Как умная женщина. И так и скажете на пресс-конференции, что вы ему прощаете, это он от злости и ревности…»

Безумная М. В. пришла с палкой и со старушкой – посмотреть на меня. Ну, я ей показала всё, что у меня есть, – книжки, компакты, кассеты, сборники, фото… Она совсем почти не изменилась, только ссутулилась как-то. И к тебе она неизменна – единственный, наверное, человек. Счастливая.

Почему ты не прекратишь терзать моё имя – у тебя столько девок (пусть на самом деле половина из них – это блеф). Ты видно счастлив, что всё сгорело у Мишеля Бидо[184]. И твои неотправленные 17 писем к Елене. Я ведь знаю, что ты их не выкинул.

Меня заставил всё выбросить в мусорный ящик… Пожалел уж свои-то пописульки: «…знала ли ты, что спасла тогда гомосексуалиста…» – помню начало одного… Я не смела, а ты этого никогда не понял и не оценил. Я не смела и в вашей переписке быть помехой – хотя, как любая нормальная (а уж тем более ненормальная по твоим описаниям) молодая женщина, мне это было крайне обидно. (Smash!!!)

В свои собеседники ты долгое время выбирал именно её. (Vlan!!!)

Когда я сетовала на это Борису (так вульгарно высмеянному тобой, а ведь благодаря ему я тебя и узнала – как поэта, во-первых, и влюбилась! И если бы не этот факт моего остервенелого желания быть с тобой – ничего бы вообще не произошло. Зачем ты (!) мне был нужен тогда? Какой-то идиот, повторяющий без конца «мерси», подъедающий с тарелок соусы. В Америке это не принято, не знаешь, что ли, поговорку любимого твоего Леонтьева К.: «Что идёт королям, не идёт быкам». Всему своё место и т. д. и т. п. Так Борис просто хохотал – как это Я не могу положить такому конец, как это Я не могу входить во время интервью… с какими-то пидрилами всех мастей! Ты что, ей-богу, забыл, за кого тебя принимали во Франции? Да стоит только посмотреть на твоё рыло первого года жизни там, Гастоном запечатлённое и прочими. Ты приехал и стал всем доказывать, что ПИДОР! И навязываться