Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Несколько мгновений он говорил спокойно, убедительно, его смуглое лицо было исполнено энергии мощной убедительности, в то время как он быстро набрасывал цифры на обратной стороне грязных конвертов, а они склонялись к нему — их шаману магических чисел — со священным и восхищенным вниманием. И когда Эммет закончил, на миг воцарилось молчание, разве что ритмично постукивали колеса и летел снаряд огромного поезда. Затем один из мужчин сказал, поглаживая подбородок с задумчивым видом:

— Понимаю… Значит, вы считаете, что ввиду этих обстоятельств для страны будет лучше, если изберут Хардинга.

Поведение коротышки сразу же стало осторожным, уклончивым, «консервативным».

— Я такого не говорил, — Эммет покачал головой. — Я говорю лишь, что кто бы ни выиграл выборы, мы находимся в периоде беспрецедентного развития… Оба кандидата — достойные люди. Как я уже говорил, я, вероятно, проголосую за Кокса, но будьте уверены, — заговорил он неспешно и огляделся по сторонам, словно уговаривая, — будьте уверены, что кто бы ни был избран, страна окажется в хороших руках. Это несомненно.

— Да, сэр, — сказал краснолицый политик дружелюбно и искренне. — Я согласен с вами… Сам я демократ, и на деле, и по принципам, Я буду голосовать за Кокса, но, если победит Хардинг, я плакать не стану. На сей раз нам придется выдать кредит доверия республиканцам на добрые дела — нельзя принять более мудрого или лучшего решения. Хардинг сделал долгую и почетную карьеру на службе стране, — по мере того, как он говорил, его голос приобретал нравоучительный оттенок и ритм профессионального политика, — его имя ни разу не было упомянуто в связи с каким-нибудь скандалом: и в публичной, и в частной жизни он всегда оставался государственным мужем, верным устоям этой страны, преданным семье супругом, простым непритязательным американцем, который любит соседей как себя и предпочитает тихую жизнь в маленьком городке, демократию открытых дверей мраморным аркам Капитолия, так что каким бы ни был результат, — завершил оратор, — нации нечего бояться: в обоих случаях выбор будет верным и мудрым, и ее будущее обеспечено.

Мистер Флуд в ходе этой дискуссии оставался задумчиво-неподвижным. Во время последующей паузы он бесстрастно сидел, его лицо с грубой челюстью и желтоватыми глазами навыкате было приковано к оратору в своем обычном выражении комического изумления. Теперь, хрипло и тяжело сопя, он, задыхаясь, закашлялся в носовой платок с тревожным клекотом, мгновение внимательно смотрел на свой скомканный носовой платок, затем прохрипел:

— Черт! Все вы говорите, что собираетесь голосовать за Кокса, но надеетесь, что победит Хардинг.

— Нет, Джим, — запротестовал политик мистер Кэндлер, — я никогда этого не говорил…

— Говорил! — с хриплым присвистом перебил его мистер Флуд. — В любом случае вы так думали! Все вы говорите — я всегда был демократом, и какой великий человек Вильсон, и я, дескать, собираюсь голосовать за Кокса — и все вы, черт вас побери, молитесь, чтобы победил другой… А почему? А я вам скажу, — хрипло просвистел он, — все потому, что нам до чертиков надоел Вудро, всем нам, и мы хотим, чтобы он катился к чертовой матери! Да, хотим! — грубо продолжил он, когда кто-то начал было протестовать. — Мы устали от цветистых речей Вудро, устали слушать о войнах и идеалах, о демократии, и какие мы все благородные и прекрасные, и «мистер, не подпишетесь ли вы?». Мы устали слушать о банках, которые не платят, а хотим слышать о банках, которые платят, и мы проголосуем за вора, который нам это даст… Знаете, чего мы все хотим? Чего ждем? — резко спросил он, гневно озираясь вокруг. — Мы хотим кусок грудинки с подливой, и за того парня, который пообещает нам больше, мы и встанем! Кокс! Черт! Все вы знаете, что у Кокса не больше шансов выиграть, чем у снежка выжить в пекле. Когда с ним разделаются, он не поймет, переехал ли его пятитонный грузовик или покрошили его в фарш в лавке мясника… Ничего не изменилось, мир все тот же, мы такие же, как всегда, — я сорок лет смотрел, как они приходят и уходят: Блэйн, Кливленд, Тафт, Маккинли, Рузвельт — вся эта чертова компашка, и хотим мы от них одного и того же: всего, до чего дотянемся, чтобы грести свободно, без помех, и пошли к чертям все остальные.

— Так за кого вы будете голосовать, Джим? — с улыбкой спросил мистер Кэндлер.

— Кто? Я? — ответил мистер Флуд с грубой ухмылкой. — Вы и так должны знать. Я же демократ, не так ли? Разве я не издаю газету демократов? Конечно же, за Кокса.

И среди взрыва смеха было слышно, как кто-то шутливо спросил:

— А кто выиграет чемпионат, Джим? Мне говорили, что вы ставите на Бруклин!

— Бруклин! — глумливо просипел мистер Флуд. — У Бруклина столько же шансов на победу, что и у Кокса, — как у снежка в пекле! Бруклин! Они в том же положении, что и демократы: у них нет ничего в рукаве. Когда Спикер и банда Кливленда покончат с ними, Бруклин будет выглядеть так же, как Кокс на другой день после выборов. Бруклин, — закончил он с грубой уверенностью, — не имеет ни единого шанса.

И дебаты между мужчинами разгорелись с новой силой, стали воодушевленнее и громогласнее: они кричали, смеялись, отрицали, спорили, добродушно язвили, а громадный поезд летел в темноте, и вечная земля молчала.

И другие люди, другие голоса, слова и мгновения вроде этого придут и уйдут, исчезнут и затеряются в море записей и бездне времен. И огромные поезда Америки будут нестись сквозь мрак по одинокой нескончаемой земле — земле, которая одна лишь вечна — и по которой скитаются наши братья и отцы, и жизнь их столь коротка, столь одинока, столь странна — и в чью плоть в конце концов все они будут утрамбованы. И-громадные поезда будут вечно лететь по этой молчаливой и вечной земле, вписанные в этот замысел нескончаемого покоя и нескончаемых перемен. Эти поезда будут лететь, неся другие жизни, такие же, как эти, сведенные вместе ради мгновения между двумя точками времени, чтобы потом потеряться, рассыпаться, распасться и быть забытым. Поезд будет нести каждого из них к миллионам целей — к славе, богатству или счастью, которого он желает, каким бы оно ни было, — но приведет ли хоть одного к верному успеху, к конкретной цели или к тому, о чем он думает, — разве может человек знать? Все, что он знал, — это то, что эти люди, эти слова, этот момент — все исчезнет, будет забыто, а эти огромные колеса будут вращаться вечно. И