Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

чернокожих, единственный бодрствующий, дикий, потаенный, свободный и буйный, как порыв ветра, бросая вопль за воплем, вой за воем, когда безумие, демоническая дикая и восторженная радость поднималась у него в горле! О, не тогда ли, в такую ночь предался он неистовству — не в ту ли ночь явилась фурия?

Он так и не узнал. Это могла быть скала, камень, лист, пылинка золотого света, теплая и подвижная среди колдовской зелени, это мог быть вой урагана среди голых деревьев, древний тускнеющий свет дня забытого лета, огромная раскрывающаяся мистерия наступающей, как прилив, ночи.

О, все это могло случиться в апреле среди влажного мрака сирени забытого утра, когда он увидел чистую линию восхода, расколовшую утро над горным кряжем. Это мог быть первый свет, птичья песня, конец работы и сладкая боль и облегчение усталого плеча, когда он возвращался домой под звуки одинокого цокота копыт, звяканья бутылок и стука колеса по мостовой и ощущал запах раннего завтрака, поджаристых ржаных лепешек, острых колбасок, стейков, печенья, овсяной муки и печеных зеленых яблок, жареных мозгов и яиц. Это мог быть завиток пахучего дыма из камина его отца, чистый ароматный сад и цветок груши, яблоки, морщинистые салатные листья в росе, медленно осыпающиеся волшебным снегопадом цветы вишни в отцовском саду, и высокая фигура отца, уже проснувшегося и вставшего, видная в доме!

О, если бы проснуться утром и знать, что он здесь! Ощущать, как от сильного огня трепещет и рычит труба камина, слышать, как потрескивает огонь в кухонной плите, слышать утренние звуки дома, запахи завтрака и ощущать неизменную защищенность! О, слышать, как он крадется внизу подобно пробудившемуся льву, слышать тяжелый хрип его исступленного дыхания; слышать зловещее бормотание, переходящее в тихий вой, когда он с гневным удовольствием готовит громогласную бранную утреннюю тираду, слышать, как он бормочет, когда из очага выскакивает уголек, дико гудит пламя, взметывающееся в дрожащий дымоход, как он бормочет, расхаживая как разъяренный зверь, и, наконец, услышать его широкие шаги по дому, готового к атаке, и памятный рев его пробужденной ярости, вырывающейся из дверного проема задней лестницы, когда он распахивал ее, призывая всех проснуться.

Не тогда ли, когда однажды он проснулся и услышал утренний львиный рык своего отца внизу, пришло это неистовство? Он не знал, можно ли распутать огромную паутину его жизни, пробраться сквозь жестокий хаос десяти тысяч его неистовых дней, расплести огромный беспокойный узор его жизни, и безвозвратно погрузиться в тишину, покой и уверенность в магическом мире новых начал.

Он не знал, спало ли это неистовство все эти годы или текло тайно, молчаливо, как безумие, в его крови. Но потом ему покажется, что неистовство впервые наполнило его жизнь, взорвалось, охватило его и завладело им, что впервые он ощутил его, увидел его, познал темное безграничное безумие его власти одной ночью много лет спустя, в поезде, идущем через штат Виргиния.

III

Незадолго до полуночи юноша вошел в курительную пульмановского вагона, где, несмотря на поздний час, все еще сидели несколько человек. Как раз в этот момент поезд въехал в штат Виргиния, хотя, конечно же, никто из сидевших там этого не знал.

Правда, некоторые из них могли бы знать, будь их внимание привлечено к этому географическому факту и если бы они ждали этого момента. Как раз в тот момент, однако, когда поезд, почти не снижая скорости, проезжал последний из городков Катобы, один из них вдруг перевел взгляд за окно, отвлекшись от жаркого разговора, который касался исключительно гипнотизирующих, постоянно растущих цен на их собственность и соблазнительных выгод, которые они несомненно извлекут из спекуляций недвижимостью в родном городе. Он взглянул быстро, небрежно и отсутствующе, с тем размытым безразличием богатого человека, который до сих пор так часто ездил на таких замечательных поездах, что ночная поездка через континент в потрясающий город больше для него не приключение всей жизни, а лишь привычка, необходимость и даже утомительное дело, и он, стало быть, теперь редко смотрит из окна.

— Что там? — быстро спросил он. — А, наверное, Мэйсвилл. Да, похоже, Мэйсвилл. — И он снова решительно вернулся от краткого наблюдения за ночным континентом и редкими огнями маленького города к увлекательной теме, которая уже много часов занимала эту группу.

Не было никакой причины, чтобы этот путешественник, который так быстро и безразлично глянул в окно поезда, ощутил больший интерес, чем он выказал. Конечно, самый короткий и случайный взгляд убедил бы наблюдателя в том, что, согласно знаменитому высказыванию бедекера[4], «здесь мало что привлечет туриста». За несколько секунд он успел увидеть тихую, пыльную, слабо освещенную улочку маленького городка верхнего Юга. Улицу скрывали большие деревья, там были какие-то плоские газоны, еще деревья и несколько белых каркасных домов с просторными подъездами, крышами, украшенными резными коньками и удерживаемыми величественными деревянными георгианскими колоннами.

На всем — деревьях, домах, листве, дворах и улице — лежала печать странного одиночества покинутости и октября, пристального, почти скорбного ожидания. И все же эта темная и пыльная улица среди высоких деревьев оставляла неотвязное, странно приятное ощущение чуждости и знакомости. Юджин смотрел на нее с острой внезапной болью в сердце, чувством дружбы и расставания навек, и это чувство, наверное, усиливалось от быстрого и мощного движения поезда, который проскользнул мимо города почти бесшумно, его колеса вращались без трения, звука или вибрации на стальных лентах формованной стали, давая путнику, и особенно юноше, который направлялся на таинственный Север впервые, ощущение безграничной и ликующей мощи, пробуждая для него огромное таинство ночи и тьмы, и образ десяти тысяч одиноких городков, подобных этому, на всем континенте.

Затем поезд мелькнул мимо темной пустынной маленькой станции, и на мгновение возникла главная площадь городка — его деловой центр. И, глядя на нее, он снова предался тем же чувствам одиночества, внезапной близости и прощания. Эта площадь — одно из тех аномальных, обветшало-роскошных, глупых и жалко-претенциозных мест, которые встречаются в маленьких городках вроде этого. Но стоит их увидеть лишь раз, лишь на мгновение из окна поезда, это воспоминание будет преследовать тебя вечно.

И это неотвязное и одинокое воспоминание, возможно, остается благодаря двум вещам: призрачной имитации бурной веселой жизни и почти полному отсутствию жизни как таковой. Впечатление от этого видения, на самом деле, как от застывшего без движения мира, из которого вся жизнь только что исчезла по причине какой-то чудовищной катастрофы. Огни горят, световая реклама подмигивает и вспыхивает, все место еще пугающе цело в своей