Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

приборов, рычагов, клапанов и тормозов и закопченное, с выпученными глазами лицо помощника машиниста, озаряемое вспышками адского пламени, наклоняющееся и поднимающееся в ритме груженой лопаты перед дверцей топки.

Локомотив прошел над ними, стирая с их лиц солнечный свет, мгновенно подавляя их и наполняя ужасом, высасывая через рот душу с божественной силой своей мгновенной всевластности и оставляя их опустошенными, испуганными, застывшими навечно — горстка сбившихся в кучу фигурок, охапка крохотных белых лиц с застывшими глазами, запрокинутых, молчаливых и покорных, маленьких, одиноких и полных страха.

Затем, когда мимо загрохотали красно-черные вагоны и колеса медленно, со скрежетом остановились, мальчик увидел рядом ошеломленное белое лицо своей матери, откровенно испуганный взгляд, ощутил жесткую старческую хватку ее пальцев на плече и услышал ее сдавленный голос, полный предчувствия, ужаса и удивления, когда она вымолвила:

— А? Что? На этом поезде? Я думала…

Это был его поезд, и он приехал за ним, чтобы увезти его в чужое и таинственное сердце великого Севера, которого он никогда не видел, но чей чистый одинокий образ, морозный очаг и ледяной огонь, мрачная и суровая красота полыхали в его воображении с детских лет. Ибо он мечтал, он жаждал этого гордого неведомого Севера с таким диким исступлением, с такой нестерпимой и невыразимой радостью страстного желания, которые может испытывать только южанин. С огнем в сердце, с одержимостью, с духом, терзаемым странной, тайной и пустынной магией гордого Севера, он всегда знал, что однажды найдет его — надежду своего сердца и страну своего отца, утраченную, но не забытую половину собственной души, и заберет ее себе.

И вот этот день настал, и эти два видения — назовем их светом и погодой человеческой души, — разделенные миром: утраченный и одинокий Юг и яростный, блистательный, чужой и таинственный Север — безумием кипели в его крови. И как тысячу раз в жизни он видел картины преданного забвению и молчаливого Юга, который он знал нею жизнь, так сейчас перед ним вставали видения гордого яростного Севера с его сияющими городами и стремительным течением жизни. Он видел скалистую сладость его почвы и ее зеленую прелесть, знал его оцепенелое мягкое предвиденье, его будоражащий нутро экстаз грядущего снега, запах его портов и поток гордых кораблей.

Он не мог выразить того, что хотел сказать, и все же дикая и мощная музыка этих двух видений волной вздымалась в нем, и казалось, что страстность этой песни в конце концов взорвет его сердце — приют его алой крови и муки, в которой они бушевали, разорвет на куски сухожилия его жизни, если только он не найдет средства усмирить, выразить их.

Но слова не шли на язык. Он мог лишь ощутить образ человеческого одиночества, чувство печали, опустошенности и страстной скорбной тайной радости, желания и жажды, ощутить его как душный, неподвижный и таинственный в своей медленной страсти, как сами великие реки Юга. И в тот же момент, когда он ощутил эту скорбную печаль, медленное, горячее, тайное биение желания и снова вдохнул тяжелый и загадочный аромат утраченного Юга, он внезапно с ужасом почувствовал дикую странную притягательность этого особого мира и фатальную безусловность его поражения.

Затем с внезапным ощущением освобождения, осознанием приближающегося прямо сейчас невероятного побега Юджин понял, что ждет поезда и что теперь перед ним открыта великая жизнь Севера, дорога свободы, одиночества и волшебное обещание золотых городов. Словно сон стал явью, словно магия ожила — он знал, что в следующий час он будет лететь навстречу миру, жизни, Северу, прочь от зачарованных древних холмов, прочь от темной жары и скорбной тайны Юга навсегда.

И когда на него обрушилось это ошеломляющее откровение, с губ его сорвалась песнь торжества, радости и победы, столь яростная и невыразимая, что он не мог больше удерживать ее в своем сердце. Она вырвалась из его груди животным криком ярости, боли и экстаза. Он распростер в сияющем воздухе руки — от потери, боли, от радости. Вся земля вращалась вокруг него в размытом калейдоскопе сверкающих рельсов, густой тяжелой зелени и белых лепестков застывших человеческих лиц.

Внезапно он снова очутился среди своих родных на платформе маленькой станции. Все вещи и образы земли вернулись в свои привычные границы, и он услышал голос матери, рваный треск телеграфа и увидел на путях тупое черное рыло паровоза, короткие резкие выхлопы пара из приземистой трубы и неумолимую близость, чудовищную громадность поезда.

II

Путешествие из горного городка Алтамонта к ощетинившемуся башнями острову Манхэттен, в отличие от привычного понятия путешествия в Америке, недолгое. Расстояние чуть более семисот миль, необходимое время — чуть более двенадцати часов. Но понятия расстояния и времени столь относительны, столь сложны и многогранны их скользящие образы, что за это краткое путешествие можно прожить целую жизнь, на мгновение разделить еще десять миллионов других и увидеть, как перед глазами разворачивается бесконечная панорама сменяющихся видений, составляющих историю страны.

Прежде всего сами физические изменения и трансформации путешествия довольно странны и замечательны. В полдень человек садится на поезд и с изумлением наблюдает, как знакомые лица, образы, очертания и сооружения родного города выскальзывают из последней яростной хватки его жизни и зрения. Затем весь остаток угасающего дня поезд с трудом огибает горы и ползет по перевалам. Громады холмов, побуревших и пылающих расплавом осенних красок, окружают его со всех сторон: вздымающиеся вершины, пустынные и одинокие, полные радости и отчуждения, неотступного предчувствия грядущей зимы, парят над ним; ущелья, теснины, провалы и дикие пропасти разверзаются внезапно и уходят вниз с головокружительной пугающей резкостью, и все время поезд медленно ползет вниз с горных вершин, изгибаясь, как огромная змея. И из самой этой трудной медлительности поезда, ужасающего покоя и близости непостижимых холмов возникает связь, рождается чувство, которое невозможно определить, но которое, во всей своей странности и остром смешении безумной печали и радости, скорби по уходящему миру, закипающем торжестве от мысли о том, что человек найдет странный новый мир, тут же становится привычным, и каждый ощущает его.

Поезд с трудом ползет по горной дороге, короткие мощные выдохи его низкой трубы резко отдаются от скалистых стен. Странник глядит из окна и видит, как скол, насыпь и ущелье медленно проходят мимо, а древний камень скалы влажен и блестит от воды какого-то погребенного в расщелине горного источника. Поезд медленно перебирается через опасную и головокружительно высокую деревянную эстакаду. Далеко внизу путешественник видит и слышит, как по камням бурлит чистый пенистый горный поток. Возле