Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

чтобы когда-нибудь бывало иначе? Она всё про всех знает, не так ли? — загадочно подмигнула она. — Только встречаешь кого-нибудь, кто тебе приятен, как на него миссис Гант тут же вываливает грязь. Ладно, мне все равно, — шепнула она. — Ты держись таких людей… Он кажется приятным парнем и, — многозначительно глянув на приятелей Роберта, закончила: — У него приятное общество… Держись таких людей. Мне он нравится.

Теперь снова заговорила его мать: юноша видел, как ее сильный и нежный рот изгибается с невероятной скоростью в сменяющих друг друга задумчивости поджатых губ, дрожащих улыбок, дурашливых и насмешливых шуточек, старой печали и памяти, спокойной серьезности, быстрой легкой слезливости, которую всегда вызывал у нее приближающийся поезд, задумчивой серьезности и внезапного обнадеживающего вымысла.

— Итак, мальчик, — сурово проговорила миссис Гант, — ты отправляешься, как говорится, — тут она чуть покачала головой, резко поджав губы, и ее усталые поблекшие карие глаза наполнились слезами, — как говорится, в чужую страну. Чужой среди чужих. Это может быть очень, очень надолго, — по-старчески прошелестела она, глаза ее наполнились слезами, она покачивала головой с отважной, но и жалкой улыбкой, отчего на Юджина внезапно нахлынуло чувство жалости, душевной боли, но одновременно удушливое ощущение опустошенности и женского лукавства. — Я надеюсь, мы все будем здесь, когда ты вернешься… надеюсь, ты застанешь нас всех еще живыми… — Она отважно и печально улыбнулась. — Никогда не угадаешь, — прошептала она. — Никогда…

— Мама, — словно со стороны он услышал свой хриплый голос, и почувствовал опустошенность, вызванную ее напускной бравадой и несдерживаемой печалью. — Мама, ради бога! Почему ты вытворяешь такое каждый раз, когда кто-либо из нас уезжает? Хватит, ради бога, умоляю!

— Перестань! Перестань! — сказала Хелен резким, категорическим и все же ласковым тоном. Глаза ее были суровы и тревожны, но еле заметная нервная улыбка таилась в уголках ее пухлого рта. — Он же не навсегда уезжает! Ну почему ты, господи ты боже мой, ведешь себя так, словно кто-то умер? Бостон ведь не так далеко, чтобы ты никогда больше его не увидела! Поезда ходят ежедневно, сама знаешь… К тому же, — вдруг сказала она с такой уверенностью, что это передалось и парню, — в любом случае он не сегодня уезжает. Ты же не собирался ехать сегодня, правда? — спросила с улыбкой брата. — Он все время дурил тебя. — Теперь она повернулась к матери с видом исступленной уверенности. — Он не собирался ехать этим поездом. Он подождет до завтра, правда ведь? Я все время это знала.

Юджин вдруг неистово топнул ногой, отошел от них по платформе, затем так же стремительно вернулся среди ухмылок и взглядов других людей.

— Хелен, бога ради! — яростно рявкнул он. — Зачем ты начинаешь, когда я уже упаковал вещи и жду поезда на этой чертовой станции? Ты ведь знаешь, что я еду сегодня! — закричал он с внезапным тошнотворным ощущением отчаянного ужаса в душе от того, что что-то может помешать ему уехать. — Ты знаешь, зачем мы пришли сюда? Какого черта мы тут торчим, если ты думаешь, что я не еду?

Молодая женщина рассмеялась своим высоким, сухим смехом, почти нарочно раздражающим и глумливым — «Хи! Хи! Хи! Хи!» — и снова больно ткнула брата в ребра своими большими сильными пальцами. Затем, почти устало, она отвернулась, рассеянно поглаживая свой большой подбородок, и сказала:

— Ладно, делай как знаешь! Это твои похороны! Если ты решил ехать сегодня, никто тебя не остановит. Но я не понимаю, почему бы тебе не остаться и не подождать до завтра?

— Да, почему нет? — энергично и убежденно подхватила мать. — На твоем месте я так бы и поступила! Ничего не случится, если ты опоздаешь туда на денек… Я сама никогда там не бывала, — продолжала она спокойно-саркастическим тоном, — но я слышала, что Гарвардский университет такой весь большой и хороший, уверена, тебе он таким и покажется, — серьезно продолжала мать, сопровождая свои слова подчеркнуто-медленным уверенным кивком, — уверена, что ты найдешь его на прежнем месте, где он всегда и был. Клянусь, он никуда не уедет, — сказала она, — и позволь кое-что сказать тебе, мальчик, — продолжала она, сурово глядя на него, но тень волевой улыбки трепетала на ее узких губах. — Хотя у меня нет твоего образования и я не так много знаю об университетах, как ты, я никогда не слышала, чтобы оттуда кого-то отчисляли за опоздание на день, если у него есть деньги на оплату обучения… Университет будет тебя ждать, когда ты приедешь, — и ты поступишь, — сказала она подчеркнуто медленно. — Об этом не беспокойся — тебе будут рады и живо примут тебя, как только увидят, что у тебя есть деньги.

— Мама, — сказал он голосом, полным тихого безумия, — прошу тебя, ради бога, не надо…

— Хорошо, хорошо, — успокаивающе зачастила мать, — я просто говорю…

— Ради бога, будь так добра…

— Ц-ц-ц-ц-ц! — захихикала его сестра, тыча его под ребра.

Но уже подходил поезд. На могучих сверкающих рельсах в полумиле от них появилось огромное черное рыло локомотива, который медленно вползал по величественно сияющей дуге рельсов на сортировочную Алтамонта, и с короткими взрывными выхлопами своей приземистой трубы медленно и неуклюже продвигался вперед. Сквозь золотистое пыльное марево теплого осеннего дня все наблюдали за ним, онемев, с гулким холодком страха, восторга и печали в сердце.

И от чувственного ужаса, экстатического напряжения приближения поезда все, что было раньше рядом, вокруг юноши, мгновенно ожило с такой яркой и невыносимой остротой бытия, как в душе осужденного, последний раз взирающего на окружающую жизнь с эшафота, где ему суждено умереть. Юджин вдруг почувствовал и ощутил вкус, запах, со внезапной фотографической четкостью увидел все, как ожившее мгновенное видение, запечатленное навеки в разуме того, кто его видит, ощутил пыльную осеннюю скученность деревьев, окаймлявших пути слева, почувствовал густой дразнящий запах горячей смазки, сухое тепло и добрый крепкий деревянный запах мощных шпал, увидел тусклую красную ржавость, зияющую пустоту и радость товарных вагонов, их грубый пол выбеленный мягкими отложениями муки, втягивающихся по ответвлению ржавых рельсов в тупик за складом из цементных блоков, и с внезапным чувством одиночества в душе заметил, что склад торчит как-то грубо, ново среди горячей, влажной, жизнетворной, безымянной, густолиственной растительности Юга.

Локомотив наползал на них, медленно громоздился над ними, а затем медленно прополз вперед на чудовищной тяге восьмицилиндровых плунжерных колес, каждое из которых было выше их головы. Яростный жар топки, тяжкий шипящий выдох пара, мгновенная картинка: старая шишковатая голова, старая рука, затянутая в перчатку, умело лежит на рукояти тормоза, блеск демонических ястребиных глаз, неотрывно прикованных к рельсам, гигантская путаница