Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

путей рядом со своим маленьким домиком стоит стрелочник, следя за поездом медленным удивленным взглядом горца. Вот лачужка, в которой он живет, — притулилась прямо у путей над обрывистым опасным ущельем. Его жена, с неряшливо стянутыми волосами, с трубкой во рту, с тем же изнуренным медленным взглядом, что и у мужа, стоит в дверях, качая на руках грязного младенца.

Все это так странно, так близко, так далеко и так страшно, так прекрасно и внезапно знакомо, что путешественнику кажется, будто он знал этих людей всегда, надо лишь протянуть им руку из окна, из богатой и пышной роскоши пульмановского вагона, заговорить с ними. И ему кажется, что все странное и горькое чудо жизни — как, почему или каким образом, он не знает — заключено в этом кратком приветствии и прощании, поскольку увиденное и утраченное в тот же момент, как он это увидел, остается с ним навсегда, а забыть о нем он уже не сможет. Затем медленный усердный поезд проходит мимо этих жизней, и в его сердце остается что-то такое, чего он не может высказать.

Наконец поезд прорывается сквозь последнюю великую стену горных высот, проделав свой медленный извилистый спуск по могучим изгибам и спиралям блестящих рельсов (путник сейчас видит над собой семь изгибов), и к ночи достигает низин. Солнце садится позади поезда чудовищным шаром оранжевой цветочной пыльцы, высоты плавятся дымным зачарованным пурпуром, наступает ночь — многозвездная и бархатногрудая, — и теперь поезд набирает ровный грохочущий ритм и несется по холмистым предгорьям и извилинам могучего штата.

К девяти вечера возникает пауза на время расцепления вагонов и смены локомотива на узловой станции. Путешественник с тем же чувством мучительного беспокойства, трепета, безымянного восторга и немого ожидания покидает поезд, ходит взад-вперед по платформе, забегает в крошечный станционный буфет или выскакивает на улицу купить сигарет, сэндвич — на самом деле, просто хочет прочувствовать момент контакта с иным городом. Он видит большие вспышки и выхлопы пара гигантских локомотивов на путях, морщинистые, закопченные, одинокие лица машинистов в кабинах, и чуть позже он снова бежит сквозь грубое, таинственное видение могучей, темной и одинокой земли старой Катобы.

К полуночи еще одна остановка в более крупном городе — последняя остановка в Катобе — снова это ощущение буйного беспокойства и неизъяснимой радости и тоски. Путешественник выходит, расхаживает по платформе, видит мощное медленное попыхивание могучего локомотива, вбегает на станцию и вглядывается в лица всех людей, проходящих мимо с тем же чувством мгновенного узнавания, приветствия и прощания — с этим одиноким, странным и острым молчаливым ощущением, которое так знакомо американцам. Потом он снова в пульмановском вагоне, последние городские заставы ускользают от него, и огромный поезд, который всю вторую половину дня пробивался на восток сквозь горы через половину величественного штата, теперь впервые устремляется прямо на север, к новому миру, к тайным границам Виргинии, к великим мировым городам его надежд, мечте его детских преданий, к неуемному и тайному голодному желанию его сердца, его души, его жизни.

Его родной маленький город среди холмов, лица его друзей и родни, их знакомые голоса, образы вещей, которые он знал, уже кажутся ему далекими и странными, как сны, потерявшись в морских глубинах миллионнообразного темного времени, странного и горького чуда жизни. Он не думает уже, что всегда жил среди далеких забытых холмов, не думает даже о том, что покинул их; вся его жизнь кажется страннее, чем мечта о времени, и великий поезд движется по огромному и одинокому лику Америки, и его монотонный стук — звук молчания и вечности. И в этом поезде, и в десяти тысячах городков спящие спят на этой земле.

Затем горькая печаль, одиночество и радость подступают к его горлу — неутолимый голод понимается из святая святых его жизни и овладевает им с той дикой невыразимой яростью, что повелевает его жизнью, и наконец приближается в темный бессонный ночной час к границам древней земли Виргинии.

Кто видел фурию, мчащуюся на коне по горам? Кто изведал неистовство, идущее наперекор буре? Кто сходил с ума от неистовства в юности, не зная ни отдыха, ни покоя, ни уверенности из-за этой фурии, гонимый по миру этой фурией, пока не надломится великая лоза сердца, не лопнут связки и маленькое жилище костей, крови, костного мозга, мозгов, и само ощущение этого великого неистовства не будет скручено, выжато, истощено, высосано и иссушено самим неистовством, которое оно не может ни утратить, ни убрать? Кто знал неистовство, кто знает, как оно приходит?

Как мы дышали им, пили его, поглощали неистовство до конца, пока оно не вселяло в нас это чувство и мы не могли утратить его, куда бы ни шли? Это странный маленький червь, который постоянно будет точить наше сердце. Это безумие, бурлящее в нашем мозгу, голод, который усиливается, поглощая пищу, дьявол, блуждающий по нашим кровотокам, это дух дикий, темный и непокорный, вечно вскипающий в нашей душе, и ныне он в седле, он взнуздал нашу жизнь, он вонзает шпоры своего неутолимого желания в наши нагие беззащитные бока, он наш хозяин, повелитель, безумный жестокий тиран, который вечно гонит нас, как стадо, по слепым и свирепым туннелям калейдоскопа наших дней, в конце которых ждет лишь зев бездны и тьмы, и ничего больше.

Тогда, лишь тогда фурия неистовства оставляет нас, тогда она исчезает из красных туннелей нашей жизни, которой она так часто управляла, и другой червь начинает точить ту лозу, которой питалась она. Тогда, лишь тогда воистину она оставит нас, свернет свой лагерь, отступит, ибо нет места безумию в мозгу мертвеца, нет места голоду в мертвой плоти, и в сердце мертвеца нет места желанию.

В какой момент бархатногрудой ночи, давным-давно, на какой улочке горного лета в тени листвы слышались шаги влюбленных, звучал голос мужчины, низкий, приглушенный, небрежный, откровенный, потом — внезапный всплеск низкого густого женского смеха, нежного и чувственного, приближающегося и удаляющегося во тьме, тающего, а затем снова возникало миллионнозвучное молчание ночи? В каком древнем свете угасающего дня позднего лета? Не в ту ли ночь бессловесной страсти печали, радости и восторга предался он неистовству? Не в ту ли ночь явилась фурия?

Или в черной тьме какого-то забытого зимнего утра, дитя бури и брат мрака, одинокий, дикий и потаенный в ночи, шел он опираясь на стену сильного ветра, дующего в негритянском квартале, прикрывая по дороге свои сложенные бумаги, и швыряя их в бешенстве на ветру в стены жалких ночлежек для