Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

походил на прочих пареньков. Кстати, — Флуд вдруг раскашлялся с булькающим хрипом, — я помню, когда он начал впервые приходить по утрам как разносчик, остальные ребята называли его «Папаша». Вот таков был Бен. Всегда эдакий набыченный, даже когда смеялся — серьезный и деловой, как старик. Но он был один из лучших — прямо удивительно. — Он снова разразился удушливым кашлем, согнулся с болезненным хрипом и густо харкнул в полированную бронзовую плевательницу рядом с собой. Затем, чуть посипев, он достал из бокового кармана скомканный платок, вытер рот, чуть приподнялся и снова уселся — медленно и осторожно. Закрыв глаза он тяжело дышал, свистя и сопя, и, наконец, когда, наверное, выдохся от усилий и вечернего разговора, еле слышно просипел: — Таков был Бен.

— О, теперь я припоминаю этого мальчика, — внезапно встрял в разговор пафосный чернявый человечек в приступе вдохновения. — Разве не Бен обычно стоял в окне офиса «Курьера», когда играли чемпионат по бейсболу, и писал счет на доске, когда ему звонили?

— Да, — просипел мистер Флуд, тяжело кивая. — Вот теперь вы его вспомнили. Это был Бен.

— Теперь вспомнил, — задумчиво сказал чернявый с отсутствующим видом. — Я подумал о нем как-то, когда проходил мимо офиса «Курьера». Тогда как раз был чемпионат. Теперь в окне был другой, и я подумал: а что с ним-то случилось? Значит, это был Бен?

— Да, — снова просипел мистер Флуд. — Это и был Бен.

Когда этот старый подагрический тип заговорил об усопшем брате Юджина, тот ощутил в душе тепло: пробуждение мертвого времени, трепет благодарности к этому вульгарному старикану, словно в этом распухшем теле сохранился след памяти об умершем мальчике, о котором он говорил, — памяти слабой и слепой. Так собака, которая воет на луну, может быть, вспоминает о вселенной, искренне удивляясь.

И на мгновение настоящее отступает, и юноша сидит, слепо глядя на темную землю, проносящуюся мимо поезда, и теперь он вынимает часы и ощущает их в руках… И вдруг перед ним встает Бен. Бен курит, хмуро глядя на него из окна офиса.

Он резко делает знак головой, не терпящим возражений жестом: мальчик, подчиняясь приказу брата, заходит в контору и стоит, ожидая у конторки. Бен спускается с возвышения у окна, кладет наушники на стол и идет туда, где стоит мальчик. Мгновение, сердито хмурясь, он стоит там, глядя на брата через конторку. Бен хмурится все сильнее, затем делает внезапный угрожающий жест своей белой жесткой рукой, словно собирается ударить мальчика, но вместо этого резко наклоняется через конторку, хватает мальчика за плечи, притягивает к себе и грубыми, но ловкими пальцами тянет, затягивает и дергает обтрепанную полоску галстука мальчика, приводя его в более опрятный и презентабельный вид.

Мальчик собирается уходить.

— Подожди! — тихо говорит Бен с нарочитой бесцеремонностью. Он открывает ящик под конторкой, достает маленький квадратный пакет и, нервно хмурясь, не глядя на мальчика, сует пакет ему. — Здесь кое-что для тебя, — говорит он и уходит.

— Что это? — мальчик берет пакет и рассматривает его с головокружительно-цепенящим чувством предвкушения и нарастающей радости.

— Открой да посмотри, — говорит Бен, все еще отвернувшись и хмуро глядя в бумаги на столе.

— Открыть? — тупо смотрит на него мальчик.

— Да, открой его, дурень! — рычит Бен. — Он тебя не укусит!

Пока мальчик возится с завязками пакета, Бен крадется к конторке своей странной, размашистой, косолапой походкой, облокачивается на нее и, нахмурившись, начинает просматривать колонку «разыскивается», пока голубой острый дым медленно струится из его ноздрей. К тому времени мальчик уже снял обертку и держит маленькую коробочку, прекрасно тяжелую, из роскошного синего бархата.

— Ну, посмотрел? — спрашивает Бен, все еще хмуро разглядывая колонку «разыскивается» и не глядя на мальчика.

Мальчик находит пружинку и нажимает ее, крышка открывается, и он видит: внутри на пышной подушечке белого атласа лежат золотые часы с красивой золотой цепочкой. Это просто чудо искусства, тонкое и хрупкое, словно вафелька. Мальчик глядит на него, выкатив глаза, и, заикаясь, произносит:

— Это… это ведь часы!

— А разве не будильник? — тихо насмешничает Бен, переворачивая страницу и хмуро просматривая рекламу в другой колонке.

— Это… мне? — спрашивает Юджин заплетающимся языком, медленно, не сводя взгляда с часов.

— Нет, — говорит Бен. — Наполеону Бонапарту, конечно же! Маленький болван! Ты что, не помнишь, какой сегодня день? У тебя для чего голова? Только чтоб шапку носить? Ладно, — через мгновение тихо продолжает он, все еще глядя в газету, — что ты о них скажешь? Сзади пружинка, которая их открывает, — как бы между прочим говорит он. — Почему бы тебе не посмотреть?

Мальчик переворачивает часы, ощущая гладкую золотую поверхность этой сверкающей вафельки, находит пружинку и открывает их. Задняя крышка часов открывается, и на внутренней поверхности он видит: тоненькими маленькими буквами выгравировано:

ЮДЖИНУ ГАНТУ

НА ЕГО ДВЕНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

ОТ ЕГО БРАТА Б. X. ГАНТА.

3 ОКТЯБРЯ 1912

— Ну, — негромко говорит Бен через минутку, — ты прочел?

— Я бы хотел сказать… — начинает мальчик низким, странным голосом, тупо глядя на все еще открытые часы.

— Ради бога! — Бен поднимет голову, хмуро глядит на своего неведомого демона, насмешливо кивает в сторону мальчика. — Вы только послушайте! Ради бога, заботься о них хорошенько и не обижай! — быстро и раздраженно говорит он. — Надо следить за часами, как и за всем прочим. Старик Эндерби — так зовут ювелира, у которого были куплены эти часы, — говорил мне, что если о них заботиться, то они прослужат пятьдесят лет… Знаешь, — спокойно-оскорбительно добавляет он, — они не предназначены для забивания гвоздей. Ты ведь это понимаешь? — спрашивает Бен, оборачивается и спокойно смотрит на брата. — Ты ведь знаешь, для чего нужны часы?

— Да.

— И для чего?

— Чтобы всегда знать время, — отвечает мальчик.

Бен несколько мгновений ничего не говорит, но смотрит на него.

— Да, — тихо говорит он в конце концов со всей горестной усталостью бездонной покорности и разочарования, с бесконечным отвращением, презрением, раздражением, которые вселила в него жизнь. — Это так. Именно для этого. Чтобы всегда знать время! — Усталая ирония в его голосе углубилась до ноты страстного отчаяния. — И я надеюсь, что Господь обойдется с тобой лучше, чем со всеми нами! Лучше, чем с мамой или стариком, лучше, чем со мной! И не дай бог, если ты!.. Теперь иди домой, — через мгновение спокойно говорит он, — пока я тебя не убил!

«Чтобы всегда знать время!»

Что же это такое — грезы о времени, это странное и горькое чудо жизни? Ветер ли это, что несет листья по обнаженным тропам? Или это ураганный