Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Его рассказ разбудил в душе юноши тысячи ярких воспоминаний об отце. На мгновение ему показалось, что тот утраченный мир, который пробудили эти слова, никогда и не умирал и все еще живет, сияя волшебными красками его детства, во всей его гордой, плотной и единой ткани страсти, неистовства, определенности и радости. Каждое возрожденное этой историей воспоминание — это часть его самого. Есть тысячи погребенных, безымянных и позабытых жизней, десять тысяч странных, таинственных, поныне живых слов: настойчивых, кипящих в его крови, толпящихся у врат его памяти. Это жизни утраченной глухомани, народа его матери; это слова, лица потаенной страны, темной половины его сердца, плодородной золотой земли, из которой пришел его отец.

Он узнаёт фермерского мальчика, который стоит у дороги и смотрит, как в пыли мятежники идут маршем к Геттисбергу. Он ощущает сладкий аромат этой пышной сельской местности, слышит ругань, шутки, смех солдат, слышит, как стрекочут кузнечики в полдень в сонных полях, слышит мириады нот леса, тайных, зеленых и прохладных, этих бахромчатых шумов. Он чувствует задумчивое ожидание и шепот горячего полудня, дрожание далеких ружей в жарком воздухе и бескрайнее наползающее молчание, мир и тишину заката.

А потом он лежит рядом с отцом в маленькой комнатке под остроконечной крышей наверху. Он там рядом с отцом и братьями отца в темноте — ожидающей, молчаливой — с единственным невысказанным вопросом в сердце. Они думают о старшем брате, который той ночью лежит в двенадцати милях от них с простреленным легким. Он видит в темноте высокий, худощавый силуэт отца, крупные руки, худое длинное лицо, холодные серо-зеленые беспокойные и настороженные глаза, такие глубокие и непроницаемые, такие странно-одинокие, и угловатое, почти змеиное крупное строение его черепа, которое странным образом обладает собственным странным достоинством — как у давно исчезнувших существ. И великие звезды Америки полыхают над ними, широкая и одинокая земля задумчиво лежит вокруг, тогда, как и сейчас, с ее тайной и загадочной близостью, и тогда, как и сейчас, миллионноголосые рыдания ночи возносят из тишины песнь всей ее дикой, темной и неизмеримой плодовитости. И он лежит в темноте с отцом и братьями — молчаливый, ждущий, — их холодные серые глаза обращены вверх, к одиночеству ночи, полыханию звезд, у них нет слов, чтобы выразить свои чувства, рассказать свой сон о времени и темном чуде человеческой судьбы, пропитавшем кровью эту древнюю землю, эту знакомую пшеницу и вплавившем этот день в бессмертную историю сонного городка, что в двенадцати милях отсюда.

Он видит поджарую фигуру каменщика, идущего через площадь своим размашистым шагом. Он слышит, как тот ругается себе под нос: нарастающая прелюдия к громкой ругани. Он видит, как тот идет, вечно, торопливо наклонившись, облизывая большой палец и прокашливаясь с яростным и преждевременным удовольствием по мере приближения. Он видит, как он заходит за угол, бегом поднимается вверх по холму к дому, неся под мышкой тяжелые пакеты с мясом. Он видит, как тот взлетает на крыльцо через четыре ступеньки разом, торопясь в дом как ураган, кладет мясо на кухонный стол, а затем без паузы или предисловия разражается буря — огонь, неистовство, проклятья, горестные стоны и сетования, а потом уличные новости, утренняя радость, курение и сытный обед.

Тысячи воспоминаний о жизни среди постоянного и неуемного неистовства сразу переполняют разум юноши. В этот момент с резкой четкостью все эти воспоминания о жизни отца сплавляются и сливаются в один потрясающий образ, и кажется, что он всецело составлен из всей этой спрессованной хроники — с первого до последнего момента.

В то же мгновение юноша осознал, что люди вокруг начали подыматься, готовясь к выходу, и что краснолицый мужчина, который рассказывал о его отце, дружески положил ему руку на плечо.

— Доброй ночи, сынок. Я схожу в Вашингтоне, — сказал он. — Если не увидимся снова, то удачи тебе. Полагаю, ты сойдешь в Балтиморе, чтобы повидать отца, прежде чем поехать дальше?

— Да. Да, сэр, — смущенно кивнул юноша и тоже встал.

— Напомни ему обо мне, ладно? Скажи, что встретил в поезде Фрэнка Кэндлера и что он передает привет.

— Да, сэр. Спасибо. Передам, — сказал юноша.

— Ладно. И удачи тебе, парень, — политик протянул ему широкую, мясистую и довольно мягкую ладонь. — Задай всем перцу, когда приедешь туда, — сказал он, крепко, дружески, спокойно пожимая ему руку и добродушно подмигивая.

— Да… конечно… спасибо, — сбивчиво бормотал юноша, вспыхивая от чувства горделивой надежды и приязни к человеку, который с ним говорил.

Мужчина ушел, но его слова вдруг вернули юношу к осознанию того факта, что утром он увидится с отцом. И это мгновенно уничтожило весь восторг полета и тьмы, невероятное осознание своего бегства, образы новых краев, новой жизни и сияющего города, которые возникали в его душе всю эту долгую ночь. Свинцовый лик этого осознания встал между ним и тем видением неуемной радости, к которому он мчался сквозь тьму, и его серое тяжелое облако внезапно опустилось на него всей своей неизмеримой тяжестью тупой усталости, ужаса и отвращения.

Юджин знал, что на другой день должен встретиться с братом и отцом, он знал, что эта зловещая пауза и перерыв в его полете — всего лишь два кратких дня, и что за этот короткий промежуток он должен увидеть и в последний раз узнать все, что осталось живого от его отца. И все же осознание этой ненавистной встречи наполняло его омерзением, ужасным желанием покончить с этим как можно быстрее, забыть, сбежать от этого навеки.

В душе он знал, что больше не чувствует любви к этому жалкому, слабому, слезливому старику, с которым должен встретиться на другой день. Но понимал, что ощущает вместо этого какую-то своеобразную ненависть — тот гнусный вид ненависти, которая вырастает из нестерпимой жалости без любви, из страданий и отвращения, муки сердца, ума и нервов, ядовитой и болезненной заразы нашей собственной жизни, которую вызывает в нас человек, умирающий от отвратительной болезни, и из ненависти к себе, отвращения к себе из-за нашего мерзкого желания сбежать от больного, бросить его, вытравить жуткие воспоминания о нем, полностью забыть его.

Теперь трое мужчин, еще оставшиеся в курительной, собирались уходить. Старый Флуд встал с мучительным хриплым стоном, аккуратно засунул жеваную сигару в плевательницу и осторожно зашаркал своими подагрическими ногами через маленькую комнату