Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

своем тощем брюхе такой чудо-о-овищный узел кишок, который ты именуешь мозгами, что замарал бы сию гостеприимную землю салом до самого Ноттингема, до самой Масленицы! Прочь, прочь, нечистоты ночного горшка! Голубка, лань, лебедь беспорочная, говорю я, прелестница!

Теперь Виргиния дремала в лунном свете. В Луизиане дрожат ручьи прерывистого лунного света, прерывистый лунный свет разбивается в реках, спящих в лунном свете, лунный свет лучится, лунится, лунный свет чудится в луносвете, лунносияет, лунноструится в лунно лунном, лунном, лунном…

— Л-у-у-у-унно-о-о, лунно, лунно, лунно свете, свете, свете!

— Казаться, дрематься в луносвете!

Бах!

Трах!

— Ха! Черт, получи! Уау!

С грохочущим ревом, хриплым лаем и молниесветом несущийся к югу поезд исчезает в одном мазке ураганной ярости, и открытая пустая тишина его прохождения заполняет, возбуждает нас, успокаивает нас образом Виргинии в лунном свете, сонно-спокойной магией Виргинии под луной.

И теперь, словно собрав все силы, набрав мощь от проходящего поезда, поезд прыгает, подбирается, рвется вперед под ними, грохочет со всем демоническим бешенством фурии во тьме…

С неистовством дьявольского разгула и проклятия — дай нам бутылку. Пейте, парни, пейте — мощь Виргинии слилась в лунном свете. Вам, проклятье дьявольской магии и грохоту стремления, пламени жуткой топки, грохоту вала, ураганному порыву поршня и громовому раскату скорости, великому измерителю земли, перевозчику к городу — привет!

И тебе, старый отблеск демонического ястребиного ока на рельсах и темной, затянутой в перчатку руке коварного — тебя, старый демон! — как бы тебя там ни звали — Том Уилсон, X. Ф. Клайн или Т. Д. Джонсон…

Кэйси Джонс![5] Открой заслонку, парень, и пусть он рванет! Парни, я сущий ублюдок из штата старой Катобы — знаменитый сукин сын из Сотус-Гэп в Банкомбе — спаси, Господи, этот милый ублюдочный поезд — это лучший чертов поезд, который когда-либо стучал колесами, с тех пор как папаша Кэйси Джонс был сосунком — беги, беги, ты, лучший в мире ублюдок!

Долой Виргинию!

Прибавь ходу, ты, старый пучеглазый сукин сын! Всыпь ему, всыпь! Пусть он нажрется, ты, кочегар, ублюдок негра-баптиста — пусть он рванет! У-у-у-у! Господи, к завтраку мы будем в Вашингтоне!

Благослови Бог этот ублюдочный прекрасный поезд! Это лучший поезд, что тянул вагоны в тех пор, как Грант взял Ричмонд! Куда едет эта хреновина? В Пенсильванию? Да, да! И не вякай про Пенсильванию! Мой папа из Пенсильвании, парни, и лучше его не было человека. Он был каменотесом и лучшим водопроводчиком из всех этих сукиных сынов… У него рак, и шесть докторов не могут убить его!.. Но к черту, мы не поедем туда, куда едем! Мы поехали повидать мир, парни! К черту Балтимор, Нью-Йорк, Бостон! Гони его с рельсов! Едем на Запад! Гони его через леса, поля, реки, через холмы! Адов кочегар! Я сам накидаю угля ему в глотку, раскалю его, не надо второго локомотива! Давайте увидим мир! Сквозь Небраску, парни! Гони его, ты можешь! Гони его через Огайо, Канзас, по безымянным равнинам! Давай, не останавливайся, мы увидим великие равнины и поля пшеницы, остановимся в Дакоте, Миннесоте, в плодородных краях… Дай нам минуту, пока отдыхаешь, чтобы мы ступили на эту землю, ощутили, как она пружинисто летит назад со скоростью восемь тысяч миль в час, раскидистая и пышная, бездонная. Такая непохожая на Восток.

Теперь Виргиния раскинулась во сне в свете луны! И на ясных водах Флориды красивые и очаровательные дочери Уилсонов и Поттеров, Кэботов и Лоуэллов, Вайсбергов и О'Хара, Асторов и Гульдов, Рэнсомов и Рэндов, Уэстфоллов и Паттонов и Уэббзов, Рейлольдсов и Макрэев, Спрэнглеров и Бимов, Гаджерови Блэйков, Педерсонов и Крэйгов — все эти очаровательные дочери Робинсонов и Уотеров, прелестные дочки миллионеров, девушки Бостона, Бикон-Слейдса, Бэк-Бэй-Уэдса, все дочери торговцев, адвокатов, железнодорожные и богатые классы дочерей реки Гудзон с яркой лунной живой водой — лежали и грезили при луне, сияли при луне, грезились при луне, спящими и сияющими при луне.

— Задай им жару, парень!

— Эй, дайте ему еще глотнуть!

— Ну и парень! Добей бутылку!

— Добей ее — допей ее — чтоб тебя — допей ее!

— Черт побери, я допью ее и затоплю весь этот конец Виргинии, я утоплю Мэриленд и устрою потоп в Пенсильвании — говорю вам, парни, я залью их, подниму их, понесу по течению, всех этих Поттеров и Уотеров, прелестных дочерей богачей, нежных дочерей города, дочерей реки Гудзон…

Лежать и грезить при луне, сиять при луне, грезиться сияющими при луне-луне-луне-луне-лу-у-уне-е-е-лу-у-у-уне-е-е-е-лу…

И Виргиния лежала и грезила при луне.

Затем луна засияла на обширных пустошах американских побережий, на всем изобилии и шорохе прибоя, на всем приливе и пенистом скольжении волн на одиноких берегах. Луна осветила 18 тысяч миль побережья, миллион провалов и впадин, и ложбин берега, и великое мерцание моря, вечно, ежеминутно пожиравшего землю. Луна осветила дикие места, свет ее упал на спящие леса, просочился сквозь дрожащие листья, зароился ткаными узорами на земле и наполнил неподвижный кошачий глаз пылающей желтизной. Луна спала на горах и лежала как молчание на пустошах, вырезала тени на огромных скалах, подобно времени. Луна была смешана с течением рек, она была захоронена в глубинах озер, она трепетала на воде, как яркая рыбка. Луна наполняла всю землю своей живой неземной сущностью, у нее были тысячи лиц, она разрисовывала континент призрачным светом, и ее свет был свойствен природе всего, к чему она прикасалась: он приходил вместе с морем, струился вместе с реками, неподвижно и ярко лежал на лесных прогалинах, куда не ступала нога человека.

А в темноте лесов огромные птицы били крыльями перед сном — в сонных лесах странные потаенные птицы, чирок, козодой и пастушок отправились спать с наступлением трепещущей тьмы, подобной сердцам спящих людей. На ложе густой листвы и в листьях незнакомых растений, где тарантул, гадюка и аспид во сне пьют собственный яд, в пышной глубине чащи, где золотисто-зеленые, кричаще-красные и глянцево-синие гордые хохлатые птицы кричали бездумно, спал лунный свет.

Лунный свет спал на темных стадах, медленно пасущихся в ночи, покрывал маленькие одинокие деревеньки; но большая его часть изливалась на девственные холмистые пустоши, он лился в окна и скользил по лицам спящих людей.

Сон лежал на пустошах, на лицах народов, лежал как молчание на сердцах спящих людей; глубоко в низинах, высоко на холмах, нежно струящийся сон, скользящий сон-сон-сон.

— Роберт…

— Иди спать, Джин, иди спать, иди спать.

— Я шо-то должн тебе скзать…

— Чертов дурень! Иди спать!

— Иди спать! Пойду когда захочу!