Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

пьяны? — И вдруг, подняв свое тонкое, юношеское и почти страдальческое лицо с беспокойными глазами, разрумянившееся от выпивки, в худых провалах которого уже виднелись вспышки безумия, которое впоследствии должно уничтожить его, он вдруг рассмеялся странным, тихим, высоким фальцетом, дернув головой в сторону юноши и говоря досадливо и неопределенно: — Псих! Псих! Псих!.. Самый чокнутый псих, какого я только видел!

Он остановился внезапно и, глянув на Юджина с тем же видом дикого, преувеличенного беспокойства, нетерпеливо спросил:

— Что ты делал всю ночь? Просто сидел здесь один? Клянусь, я не понимаю! Я бы спятил, если бы сидел на одном месте, когда и поговорить не с кем! — сказал он обвинительным и нетерпеливым тоном, словно Юджин сделал что-то чрезвычайное и необъяснимое.

Он быстро сунул руку в карман брюк своего отлично сшитого костюма, так что на мгновение стала видна булавка «Дельта Каппа Эпсилон». Затем он встал, поигрывая монетами в кармане и глядя на юношу своими возбужденными, беспокойными, отчаянными глазами. Внезапно, нетерпеливо отвернувшись, он покачал головой в изумленном неверии, снова рассмеялся своим хриплым фальцетом и сказал:

— Сдаюсь! Не понимаю, как он так может! Такого чертова парня я еще не видывал! Я бы спятил, если бы сидел вот так один!

Он снова резко отвернулся, сунул обе руки в карманы и какое-то мгновение стоял, глядя на Юджина с прежним выражением насмешливой серьезности, и в углах его тонких, нервных, четко очерченных губ затаилась еле заметная злобная усмешка.

— Знаешь, что говорят о тебе дома? Знаешь, что о тебе люди думают? Знаешь, что все эти старые бабы сейчас делают? — быстро и вызывающе заявил он своим низким, звучным, хриплым голосом.

— Хватит, Роберт! — внезапно юноша вскочил и воскликнул задыхающимся от ярости голосом. — Не начинай! Я не буду слушать! Ты меня не обманешь! Ничего они не говорят!

Роберт поднял тонкое, красиво вылепленное лицо и снова издал этот раздражающий хриплый высокий смешок, в котором слышались нотки злобы и триумфа.

— Говорят! — торжественно изрек он. — Это правда! Думаю, ты должен об этом знать! Я везде это слышал, по всему городу!

— Роберт, ты врешь! — бешено выкрикнул Юджин. — Что ты слышал по всему городу? Ты ничего не слышал!

— Слышал! — торжественно, как и прежде, сказал Роберт. — Я клянусь. Знаешь, что я слышал недавно? — продолжал он откровенно вызывающе. — Я слышал, что одна женщина — какая-то старая монахиня-баптистка — говорила, будто росла с твоей матерью и знает ее всю жизнь, что она молится за тебя! — торжествующе сказал Роберт. — И я клянусь, что она так говорила!

— Молится за меня! — раздраженно воскликнул Юджин, в то же время ощущая тупое белое тошнотворное слабодушие от невыносимой для молодого человека мысли, что люди говорят в такой уничижительной манере о нем, о его талантах, успехах или провалах в его жизни. — Молится за меня! — вскричал он. — Какого черта кому-то надо молиться за меня?

— Я знаю! Знаю! — сказал Роберт, решительно кивая с мрачным согласием. — Я так им и говорил! Так мне и казалось! Но некоторые считают, что ты совсем пропащий. Знаешь, что я недавно слышал от одной тетки? Она сказала, что Юджин Гант отправился прямо к дьяволу, поскольку поехал в государственный университет…

— Роберт, я тебе не верю! — выкрикнул юноша. — Ты все это выдумываешь!

— Это правда! Как Бог свят! Это так же верно, как я тут стою! — торжественно поклялся Роберт. — Она сказала, что ты уедешь на курсы Верджила Уэлдона по философии и погибнешь навеки! Она сказала, что ты стал сущим безбожником и больше не веришь в Бога и вообще ни во что… Сказала, что ей жаль твою матушку, — злобно добавил Роберт.

— Жаль мою матушку! — буквально взвыл Юджин, кружась как сумасшедший. — С чего это старая сука воспылала жалостью к моей матери! Моя мать способна о себе позаботиться; она не нуждается в чужой жалости! Ладно же! — желчно вскричал он, внезапно приняв чужую правду. — Пусть молятся! Если им так хочется, пусть молятся, пока коленки не стешут! Вонючие святоши! — с горечью сказал он. — Я им покажу! Распускают тайком у тебя за спиной всякое вонючее вранье и еще говорят, будто молятся за твою душу! Я рад, что вырвался из этого проклятого городишки! Двуличные ублюдки! Черта лысого я буду доверять всем им…

— Я знаю! Знаю! — сказал Роберт, кивнул будто торжественно соглашаясь с Юджином. — И я тоже так думаю. Это просто ужасно!

Довольно странно, что рассказ, правдивый или нет, так сильно повлиял на эмоции юноши. Но то, что какая-то неведомая женщина высказывает опасения за его душу и что какие-то люди из этих, что всегда молятся, уже считают его погибшим, — эти слова вонзались в его плоть как жгучие ядовитые шипы. И сразу же, едва лишь он услышал этот рассказ и выругался, он подумал, что это правда. Теперь его разум не мог больше помнить мгновения до того, когда слова Роберта показались ему всего лишь пустой и злой выдумкой, чтобы подначить его или, даже если это и было правдой, в них не было ничего важного для него.

Но теперь, словно пустые слухи, переданные другим, стали действительно роковым и безжалостным приговором всей его жизни, и дух Юджина слепо настроился против «них», как против безымянного и враждебного противника. После внезапного погружения во тьму неизбежности и мрачной решительности что-то в нем сказало угрюмо и безнадежно: «Хорошо же. Если они так думают обо мне, я им покажу. — И, глядя на пролетающую в окне одинокую землю, он вдруг ощутил тьму и мрачную радость отчаяния и побега, и снова подумал: — Слава богу, я в конце концов уехал. Теперь передо мной новая страна, новая жизнь, новые люди вроде меня самого, которые увидят и узнают меня какой я есть и оценят меня — и, видит Бог, я покажу им! Покажу им».

И как раз в этот момент мрачных размышлений он угрюмо пробормотал себе под нос:

— Ладно! Пошли они все к чертям! Я им покажу! — И тут же он понял, что Роберт смотрит на него и смеется своим злобным, хриплым, высоким смешком и что другой юноша, светловолосый, румяный и симпатичный, по фамилии Крисмен, откровенно возбужденный выпивкой и своими успехами в обществе этим вечером, с рьяной наигранностью дружелюбия лупит его по спине, грубо заявляя:

— Не давай им издеваться над собой, Джин! К черту их! Да и что тебе до их болтовни?

С этими словами он достал из кармана бутылку самогонного, бесцветного, дьявольски неочищенного кукурузного виски, к которой они оба, с Робертом, вероятно,