Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Иди спать, Джин. С тебя хватит.

— Крисмен, может, ты хроший парень, но я тбя нзнаю… Не лезь не в свое дело… Роберт… Я щаз тбе што-то скжу… Ты сказал вечром то, что мне не пнравлось… Они за меня молятся, а, Роберт?

— Ты чертов дурак! Ты не знаешь, что несешь! Иди спать!

— И пойду, ты, ублюдок… я длжен што-то скзать… Молятся зя меня, а? Молись за себя, ты, сраный «деке»[6]!

— Да это чертов дурак спятил! Пошел спать…

— Я сам тебя уложу, сукин ты сын! Так что они там говорили?

— Когда? Ты чертов дурак, ты сам не знаешь, что несешь!

— Я скажу тебе, когда! Когда мы шли по Ореховой улице после школы с тобой и Санни Джимом Кертисом, и Эдом Пигрэмом, и Карлом Хартшорном, и Монком Полом, и остальными парнями…

— Чертов дурак! Ореховая улица! Я не знаю, о чем ты говоришь!

— Знаешь! Ты, и я, и Боб, и Карл, и Ирвин, и Джим Хомс, и остальные парии… Помнишь, что я сказал, сукин ты сын? Старина Инглиш жег листья во дворе, и был октябрь, и мы шли после школы, и ты учуял запах листьев, и это было после школы. И ты сказал: «Вот мистер Гант, сын гробовщика».

— Ты дурак! Я не понимаю, о чем ты!

— Понимаешь ты все, дешевый сукин сын… Ты слишком хорош, чтобы разговаривать с нами на улице, ведь тебе подавай Брюса Мартина, или Стива Паттона, или Джека Марриотта — только не брата родного — о! Ты же нас терпеть не мог раньше, когда был один, так ведь?

— Этот дурак спятил!

— Это я спятил?.. Мы никогда не прятали в мансарде и не держали на привязи слюнявых старух — люди, которых я знаю, и поболе могут рассказать! Ты сукин сын… кто ты такой со своим гонором и большой булавкой! Моя родня куда лучше, чем ваша шайка вообще когда-нибудь может стать… Мы тут жили дольше, и мы лучше — и если уж ты говоришь о сыне камнереза, мой отец был лучшим камнерезом на свете… он умирает от рака, и все доктора в мире не могут уморить его — он лучше, чем когда-либо сможет стать какой-то мелкий бывший судейский чиновник, который называет себя судьей, и это и к тебе относится, ты…

— Чертов дурак! Я никогда ничего не говорил о твоем отце!

— Иди к черту, ты, лизоблюд!

— Давай, Джин, пошли, ты уже достаточно выпил, пошли.

— Иди к черту, я ненавижу твой характер, ты!..

— Хорошо, хорошо. Он пьян! Он спятил. Отстань, Билл! Отвяжись от него! Он не понимает, что делает!

— Хорошо. Доброй ночи, Джин… Будь осторожнее. Завтра встретимся.

— Ладно, Роберт, я ничего против тебя не имею, ты…

— Ладно! Хорошо! Ну же, Билл. Оставь его в покое! Спокойной ночи, Джин. Идем идем ложиться спать!

Спать, спать, спать, спать, спать! Да, да, да, да, да! Не шуми, не шуми, не шуми, занавески, да, да, да. Будем завтракать мы утром: да, да, да.

И я ллягу спа-а-ать дне-ем.

Один, теперь один, в темноте, зеленая чаща прохода между темными храпами спящих. Пауза, шевеление, вздох, внезапное движение, поезд теперь громыхает среди темных лесов полного снами и очарованного луной разума в монотонности молчания и вечности: прочь из этих оков одежды, рви, срывай, бросай и стягивай, пока спящие за зелеными занавесками не вышли из чащобы пульсирующей тишины вечности. Нырнуть в жесткие белые простыни, спертый горячий воздух, его долговязое тело ложится поперек, погасить свет, увидеть, как он слабо пробивается в гробовое дно верхней полки — и бессонная Виргиния проплывает, как сон, в неподвижном неотвязном свете луны…

В ночи великие поезда промчат нас сквозь безвременный промежуток бессонного гипноза, в бесконечном и безмерном оцепенении. Затем в беспробудном, никогда не спящем столетии ночи вдруг зашевелится нагая белая чувственная плоть, даря мысли о дремотной шелковой теплоте в зеленой таинственности нижней седьмой полки, потом вновь пойдут картины этой медленно вздымающейся, и одинокой, и перенаселенной страны — и внезапно тишина и толстая твердеющая похоть темной восторженной радости ознаменуют сонное прохождение Виргинии! Потом на циферблате ночи наступит пауза, внезапное молчание поднимающейся из глубин ночи прервется незримыми лицами, голосами, смехом и прощаниями на одинокой маленькой полуночной станции — прозвучат потерянные и одинокие голоса американцев: «До свиданья! До свиданья! Пиши, когда приедешь, Хелен! Скажи Бобу, что он должен написать!», «Передай мою любовь Эмилии!», «До свиданья, до свиданья, напиши нам поскорее!». А потом приглушенный шорох за плотными зелеными шторами, кто-то пройдет мимо спящих, тихий вежливый негритянский тон черного носильщика — и свисток, удар колокола, огромный поезд вновь набирает свою классическую монотонность, и последние огни маленького городка, наплывающая пустота и одиночество залитой луной земли — Виргиния!

И опять же во сне — в чаще вечной ночи — будет могучее пыхтение по рельсам, внезапное торможение, стена света, внезапные вспышки дикого ревущего света на залитых луной и мучимых снами лицах спящих!

И наконец, сквозь джунгли темной ночи, сквозь все видения, воспоминания и зачарованные сплетения вневременных и бесконечных промежутков одним вечным мгновением возникнут два всадника, скачущих, скачущих, скачущих сквозь ночь.

Кто они? О, мы познаём их нашей жизнью, и они будут скакать по этой земле, по залитой луной дороге нашей жизни вечно. Их имена — Смерть и Жалость, и мы знаем их лица — наш брат и отец скачут рядом с нами в чарах сна и перспективе ночи; копыта отстукивают время вместе с ритмом поезда.

Верхом на черных луногривых жеребцах неистовства, окутанные тьмой ночи, заклятием времени, сонно-бледные, вечные, они мчатся по зачарованной земле, по зачарованным луной пустошам, и их копыта грохочут в такт с поездом.

Бледная Жалость и Тощая Смерть — вот их имена, и они будут скакать вечно по лунным плантациям Виргинии, отстукивая время-время-время в такт с грохотом поезда, отсчитывающего время-время-время в такт с четырехногим грохотом призрачных копыт, они вечно стучат в такт с поездом по лунным плантациям Виргинии.

«Cuadrupedante putrem sonitu quatit ungula campum»[7] — призрачный грохот копыт Тощей Смерти и Бледной Жалости и quadrupedante putrem sonitu quatit ungula campum… campum… quadrupedante… putrem… putrem… putrem putrem putrem и sonitu quatit ungula campum quadrupedante putrem… putrem… putrem putrem putrem… putrem… putrem… putrem putrem putrem quadrupedante quadrupedante quadrupedante putrem putrem и sonitu quatit ungula campum quadrupedante putrem… putrem… putrem putrem putrem… и sonitu quatit ungula