Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

неизмеримого времени. И внезапно ему показалось, что все эта — его, даже кровь его отца и земля были его, эти жизни и эти судьбы всего его народа были его. Он был безымянным атомом в великой семье земли, единственной, неизвестной нитью в огромной основе ткани судьбы и случая, которая соединяет наши жизни, и из-за этого он самый богатый человек из когда-либо живших; власть, величие, слава этой земли и всех на ней живущих — его.

И на мгновение он позабыл, что стар и умирает, и гордость, радость, боль, торжественный экстаз, который не имел языка, чтобы выразить его, поднялись безмолвным кипящим пеаном в его горле, поскольку ему показалось, что эта великая знакомая земля, на которой жил и трудился его народ, — его, что вся тайна, величие и красота в жизни людей — его, и что он должен найти слово, язык, дверь, чтобы выразить все это — или умереть!

Но как он мог сказать это? Как он мог найти слово, чтобы высказать ту радость, ту боль, то величие, бившиеся в могучей лозе его сердца, набухающее, как огромная виноградная гроздь в его горле, это безумное, сладостное, дикое, невыносимое во всей своей таинственности, одиночестве, дикой тайной радости и смерти, эту вечно возвращающуюся и возрождающуюся плодоносность земли!

Пролетевшее облако, стершее свет и оставившее лишь одиночество на густой зелени лесов! Птица, зовущая в дремучем лесу! И нечто идущее, наступающее, тающее на фоне солнца — о, это было нечто одинокое и самое печальное на свете, голос его матери, голоса ушедших давным-давно людей, течение маленькой речки в апреле — и всё, всё это было — его!

Какой-то человек, прошедший на закате по одинокой дороге и исчезнувший куда-то неведомо сколько лет назад! Солдат, с трудом взбиравшийся на холм вечером и исчезнувший! Умирающий человек, лежавший в тот день на кровавом поле, — и всё, всё, всё это было — его!

Он стоял у пыльной дороги, босой, с холодными, беспокойными и испуганными глазами на худом мальчишеском лице, и ему было страшно. Оборванные глумливые ополченцы проходили перед ним по пыльной жаре, огромная дремота и трещавшая кузнечиками полоска дня понималась над сладостными лесами и благородно вздымающимися, плодородными полями Пенсильвании, и всё, всё, всё это было — его!

Пророк, отмеченный родовой навязчивой набожностью невиданного, неслыханного племени, прошел перед ним по дороге в тот день; раненый пророк лежал той ночью под звездами и воспевал славу, мир и Армагеддон; брат мальчика лежал рядом с пророком, истекая кровью из пробитых легких; родные мальчика мрачно ждали всю ночь в маленьком домике менее чем в четырнадцати милях оттуда; и всё, всё, всё это было — его!

Над дикой и тайной землей, одинокой, вечной и неизменной землей, под огромным покровом всепоглощающей ночи, среди ярости, хаоса, слепого смятения сотен миллионов жизней, нечто дикое, потаенное ткало в течение поколений темную жуткую ткань из нитей времени и судьбы.

Но все пришло к одному: умирающий старик на балконе смотрит сквозь солнечное марево октября на потерянный край своей юности.

Это был конец человека, конец жизни, неистовства, надежды, страсти, славы, всего странного и горького чуда случая, истории, рока и предназначения, которые бывают даже в жизни камнереза. Итак, это был конец: хилый, вонючий старик, ноющий и пожираемый болезнью, сидел, глядя с высокого балкона госпиталя на город своей юности. Это был омерзительный и отвратительный конец плоти, который отравлял время и все его живые воспоминания об утре, юности, и магии этим смертным распадом раковой заразы и заставлял нас сомневаться в том, что он вообще жил, или имел отца, знал радость: это был конец, и конец этот был ужасен в своей мерзости. Это не было хорошим, достойным концом.

Тем утром, когда приехали его сыновья, Гант сидел на высоком балконе госпиталя среди других стариков. Все старики казались очень хилыми, иссохшими и опустошенными, их кожа приобрела светлый оттенок и слабую прозрачность, которые налипают на человека в госпитале, и в ярком потрясающем свете утра и октября эти старики казались жалкими призраками.

Некоторые устало и рассеянно смотрели на город в золотом мареве с безучастным видом людей, уставших от боли, страданий и болезни и желающих умереть. Другие, которые были в состоянии выздоровления после операции, смотрели на залитый солнцем город с довольной, слабой улыбкой, неуклюже держа сигары в хрупких пальцах, засовывая их в рот с неуверенностью и непривычкой выздоравливающих и медленно, вопросительно, глядя снизу вверх в лица родственников, жен и детей, казалось, спрашивали: неужели они правда вернутся к жизни, а не умрут?

Их улыбки и взгляды были жалки своей детской доверчивостью, растущей надеждой, изумленным недоверием, но было в них и нечто постыдное. В этих дрожащих улыбках стариков было нечто довольное и бессильное, словно в этом госпитале их искусно выхолостили и лишили мужества. И по какой-то причине внезапно вас охватывал удушающий гнев и возмущение той непонятной силой, которая предала этих стариков и сделала их бессильными — нечто невыразимо безжалостное, жестокое и зверское в этом мире, что сделало их старыми бесполезными каплунами. И этот гнев против неведомой силы внезапно обретал личную форму в слепом недовольстве врачами, сиделками, интернами и всем мрачным и вкрадчивым совершенством госпиталя, в котором, прикрывать льстивыми словами и циничными заверениями, могли безболезненно изуродовать живого человека.

Огромная машина госпиталя со всем ее тайным, недобрым, бесчеловечным совершенством, вместе с его чистым и стерильным запахом, который словно маскировал и пах смертного разложения, становился ненавистным признаком неотвратимого конца. В таком месте у человека вдруг возникал в голове образ собственной смерти — и от вида всех этих грядущих смертей образ собственной смерти почему-то становился постыдным. Это был образ смерти без дряхлых болей и тощего старения; образ смерти одурманенной и притупленной, так что ее древний ужас и суровое достоинство не ощущались; образ постыдной смерти, что приближалась мягко, тупо, в анестетическом забвении, с мягким запахом химикалий в последнем вздохе умирающего. И этот образ смерти был ужасен.

Так Гант сидел там, и его иссохшее огромное тело представляло сплошную кожу да кости, кожа была желтой и прозрачной, его глаза были старыми и мертвыми, челюсть его бессильно отвисла, он тупо и невидяще взирал на великий город своей юности, и жизнь его словно уже была пожрана и растрачена, выплеснута в пустоту этого жестокого и бесчеловечного пространства. Ничего уже не осталось, что могло бы придать его жизни ярости, силы и страсти, кроме его рук. И эти руки были по-прежнему