Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

четкую картину всего, что они сделали, чем были, всех миллионов их судеб, и великого города, и вечной земли, и огромных одиноких небес, нависавших над ними. Он яростно шлялся улицам, пока кости, и плоть, и кровь уже не выдерживали — пока все мускулы его жизни не скручивались, не дрожали и не иссякали, и его сердце не падало под гнетом опустошения и отчаяния.

Но все же яростная надежда, эта неистовая нелепая пера постоянно горела в нем. Он будет писать огромные с писки, планы и проекты всего, что он предполагал сделать в жизни — программу работы и жизни, на которые не хватило бы энергии 10 тысяч человек. Он будет вставать среди ночи, чтобы записать безумный каталог всего, что он видел и сделал; количество прочитанных книг, пройденных миль, число людей, с которыми познакомился, женщин, с которыми спал, съеденных трапез, городов, которые он посетил, штатов, в которых побывал.

В какой-то момент он будет насмехаться и издеваться над этими громадными списками, как скупец над своим сокровищем, чтобы лишь горько застонать от отчаяния в следующий момент и начать биться головой о стену, вспомнив чудовищное количество того, чего он не увидел, не сделал или не узнал. Затем он начнет заполнять другой огромный список: всех книг, которых он не прочел, всех блюд, которых не попробовал, всех женщин, с которыми не переспал, всех штатов, в которых не побывал, всех городов, которые не посетил. Затем он напишет планы и программы, согласно которым эти вещи должны быть исполнены, сколько лет на это уйдет, и сколько ему будет лет, когда он все закончит. И огромная волна надежды и радости накроет его, поскольку теперь это будет выглядеть просто, и он не усомнится, что сможет это сделать.

Он никогда не спрашивал себя, как он будет жить в практическом смысле, пока все это будет осуществляться, где он намерен взять денег для этой гигантской авантюры, и что он собирается сделать для ее осуществления. Если он об этом и думал, то это в любом случае не имело ни смысла, ни значения — он просто нетерпеливо отмахивался от мысли, или был уверен, что какой-нибудь старик оставит ему состояние в наследство, или он найдет кошелек с сотней тысяч долларов, гуляя в парке Фенуэй, и вознаграждения ему хватит на жизнь, или какая-нибудь красивая и богатая молодая вдова, преданная, нежная, любящая и чувственная, с волосами морковного цвета, мелкими веснушками, вздернутым носиком и лучистыми серо-зелеными глазами, чуть озорными, но таящими в глубине любовь и верность, с одной золотой пломбой в крепком маленьком зубике, влюбится в него, выйдет за него и будет оставаться ему верной, пока он будет читать, есть, пить, блудить и странствовать по миру; или, в конце концов, он будет писать по книге или пьесе в год, они будут пользоваться огромным успехом и приносить ему по пятнадцать или двадцать тысяч долларов за каждую. Так он отправлялся завоевывать мир, иногда сходя с ума от отчаяния, усталости и растерянности; а иногда кипя ликующей и восторженной радостью, когда на него исходила уверенность, что все будет так, как он задумал. По ночам он слушал разнообразные звуки и молчание земли и города, начинал думать о темной сонной земле и континенте ночи, пока ему не начинало казаться, что все раскинулось перед ним как карта — реки, равнины и горы и 10 тысяч спящих городов; ему казалось, что он видит все и сразу.

VIII

Как-то утром, через несколько дней после его приезда в Кембридж, Юджин получил письмо, написанное на простой, но дорогой бумаге изящным, почти женским почерком. Письмо гласило:

«Дорогой сэр, я был бы рад, если бы вы составили мне компанию за ужином вечером в среду в восемь тридцать в „Кок-хауз таверн“ на Брэттл-стрит. Если вы примете мое предложение, не будете ли вы столь любезны позвонить мне в „Холиок-хауз“, что напротив библиотеки Уайднера в семь-пятнадцать?

Искренне ваш,

Фрэнсис Старвик»

Он читал и перечитывал эту короткую загадочную записку со смешанным чувством изумления и возбуждения. Кто такой этот Фрэнсис Старвик? Зачем Фрэнсису Старвику, чужаку, о котором он и не слышал никогда, приглашать его на ужин? И почему в этой лаконичной записке нет ни слова объяснения?

Он, наверное, все равно пошел бы из чистого любопытства и отчаянного энтузиазма, с которым молодой человек, одинокий, впервые в чуждом мире встречает любую надежду на дружбу. Но прежде, чем день закончился, он узнал от другого студента на прославленном драматургическом курсе профессора Хэтчера, который он сам теперь посещал, что Фрэнсис Старвик был ассистентом профессора Хэтчера; и, сделав верный вывод, что это приглашение как-то связано с этим фактом, Юджин решил пойти.

Таким образом началось его знакомство с этой редкой и трагически одаренной личностью, которая была одной из выдающихся фигур своего поколения. Обладая практически всеми талантами, необходимыми для художника, в нем не было ни единой песчинки житейской хватки, которая могла бы спасти и воплотить его труды.

В этой случайной встрече не было ничего рокового. Юджин не мог предвидеть, какими странными и печальными путями сплетутся и переплетутся их жизни, не мог узнать никоим образом при первой их встрече, что Фрэнсису был предназначено стать триединой фигурой в его жизни: его другом, его братом и его смертельным врагом. В юноше, с которым Юджин Гант встретился тем вечером, не было ничего, ни единого проблеска той трагической неизбежности, которой была отмечена эта блестящая жизнь, того страшного конца, к которому, возможно, она уже тогда стремилась.

Они оба были молоды, оба полны тщеславия, страданий и горячей гордыни юности со всей ее целеустремленностью и застенчивостью; оба были крепки в своей горделивой надежде, вере и непоколебимой убежденности; оба были блестяще одарены и имели силы, и знали, что мир принадлежит им; они были великолепны и яростны, слабы и могучи и глупы; это предчувствие неуемной буйной радости жило в них; и дурацкий вопль еще рвался из их юных глоток. Они знали, что самая удачливая, хорошая и счастливая жизнь, которую только знает человек, принадлежит им — надо только взять ее; они знали, что это придет сразу — успех, слава, любовь, в жажде которой пульсировали их души; еще ничто в их жизнях не обратилось пыльным столпом, они знали, что им двадцать и что они никогда не умрут.

Фрэнсис Старвик был юноша среднего роста и среднего веса, скорее хрупкий, с приятным румяным