Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

На самом деле, вряд ли он заметно изменился и за тридцать лет. И уж конечно, деловые люди, которые держат свои офисы на Стэйт-стрит в Бостоне и уже привыкли к этой страшно худой и экстраординарной фигуре, могли бы поклясться, что за двадцать пять лет этого столетия он не изменился вовсе. Его вид сделался настолько частью установившегося порядка вещей на этой людной улице, что приобрел ритуальный характер, так что любое серьезное изменение в нем могло бы показаться сотням людей, для которых эта худая фигура стала привычной, почти катастрофическим нарушением естественного хода событий.

Незадолго до девяти утра каждый рабочий день он выходил из подземки в самом начале улицы и останавливался на мгновение, создавая, подобно утесу, водоворот в потоке работников, пенящемся вокруг него, пока он стоял, комично уперев в бока костлявые огромные руки, словно удерживая себя, в то же время изображая ужасные гримасы на своем худом подвижном лице. Он то сдвигал свои маленькие острые глаза к переносице, то широко скалился в подобии улыбки скелета, то дергал щеками и подбородком в быстрых ужимках, втягивая жесткую нижнюю губу под огромные лошадиные зубы. Закончив эти лицевые метаморфозы, он быстро озирался по сторонам; затем очертя голову бросался поперек улицы, иногда подгадывая момент, когда движение останавливалось и пешеходы торопились перейти, иногда врезался прямо в хаос ревущих машин, грузовиков и фургонов, сквозь поток которых порой пробирался в целости и сохранности, сопровождаемый визгом тормозов, испуганного лая клаксонов и крепкой ругани перепуганных водителей. Иногда он останавливался, завывая от ужаса, в центре движения, в котором он беспомощно запутывался и впадал в ступор, откуда его спасал какой-нибудь краснорожий и ругающийся молодой ирландский постовой на углу.

Но Баскома судьба предназначила для иного конца и он спасался. Правда, однажды яркий механизированный жучок, который понятия не имел о взысканных судьбой, сбил его, ободрал и наделал ему синяков; невежественное колесо проехало по мягкому носку его ботинка, и так он и застрял, словно был всего лишь обычным сыном судьбы, но он спасся. Он спасся, потому что он был ведом роком и потому, что Провидение, которое ведет детей и слепцов, было благосклонно к нему; и потому, что тот же самый полицейский, чья обезьянья верхняя губа прежде разбухала и дрожала от ругани, с тех пор давно уже поднялся по шкале ярости от гнева до чистого бешенства, а потом до безумия, отчаяния и раскаяния, теперь с материнской нежностью относился к этой заблудшей овечке, выглядывая его каждым утром или, если этого не удавалось, свистевшего изо всех сил, заслышав знакомый вой ужаса и изумления. Полисмен бросался прямо в центр замершего автомобильного клубка, выдергивал оттуда Баскома под ругань и визг тормозов и нежно вел его на тротуар, крепко сжимая руку старика, ощупывая его суставы, кости, заботливо массируя его жилистое тело и называя его «парнем», хотя Баском ему в деды годился.

— Ты в порядке, парень? Ты цел, а?

На что Баском, если был достаточно ошеломлен и напутан, мог выдать единственной ответ. Он хрипло сопел и громко сипло взвывал время от времени:

— Ой! Ой! Ой! Ой!

Наконец, немного придя в себя, хотя и не утихомирившись, он разражался подобием анафемы машинам и их водителям, возглашая ее высоким, завывающим и сиплым голосом, аки пророк с горной вершины. В этом голосе была странная отдаленность, и, услышав его один раз, невозможно было забыть. В нем действительно было нечто от далеко разносящегося, но негромогласного вопля: это очень походило на то, как если бы мистер Баском Пентленд стоял на горе и кричал кому-то в тихой долине внизу — звук слышался ясно, но как будто издалека, и он был полон хриплой, дикой страсти. Это воистину был библейский голос, голос великого проповедника, ему бы в церкви звучать — и так некогда и было, поскольку Баском в различные периоды своей долгой жизни с великой убежденностью причислял себя то к англиканской, то к пресвитерианской, то к методистской, то к баптистской, то к унитарианской церквям и проповедовал в оных.

Сплошь и рядом, едва успев избегнуть гибели на проезжей части, Баском начинал проповедь, стоя на углу улицы: как только он чуть отходил от ступора, он разражался красноречивой обвинительной речью против всех водителей машин в радиусе слышимости, и, если кто-нибудь из них вступал в ссору, получалось очень любопытное представление.

— Ты что делаешь? — едко начинал водитель. — Санитары знают, что ты сбежал?

На это мистер Пентленд отвечал цветастым обращением, начиная с хорошо подобранных цитат самых пламенных пророков Ветхого Завета, нескольких предсказаний смерти, погибели и проклятий автомобилистам и соответствующих отсылок к Судному дню и Страшному суду, колесницам Молоха и тварям Апокалипсиса.

— О господи! — отвечал измученный автомобилист. — Ты слепой? Ты где находишься? На выгоне? Знаков не знаешь, что ли? Не видишь, что коп руку поднял? Не знаешь, когда это означает «стой» или «иди»? Ты вообще о правилах дорожного движения слышал?

— Правила дорожного движения? — насмешливо возглашал Баском, словно одно употребление этих слов пробуждало в нем глубочайшее презрение.

Теперь его речь обретала тон въедливый и придирчивый, он произносил каждое слово с насмешкой и педантизмом, чеканя их в нос, с ярко выраженной акцентированной дикцией в манере некоторых педантов и пуристов, которые своим произношением показывают, что речь в устах большинства людей гнусно и бездумно оскверняется, что каждое слово имеет свое четкое, тонкое и точное значение и что они — и только они — разбираются в этом.

— Правила дорожного движения! — повторял он, затем он скашивал глаза к носу, прикусывал жесткую губу лошадиными верхними зубами и смеялся в нос в натужной, глумливой манере. — Правила дорожного движения! — говорил он. — О, жал-кий не-веж-да! Без-гра-мот-ный хам! Ты смеешь говорить со мной — со мной! — внезапно взвывал он, библейски возвышая голос, колотя себя в костлявую грудь и с величественным гневом озираясь вокруг, словно какой-то выскочка смеет возражать пророку, — о правилах дорожного движения, хотя вряд ли ты сумел их прочесть! — глумился он. — И это видно всем, даже школьникам, что у тебя не хватит разума прочесть их, — тут его голос взлетал до громогласной выразительности, и он воздевал костлявый перст к небесам, призывая внимание окружающих, — а если бы ты и смог, то не понял бы!

— Вот как, значит? — сурово замечал автомобилист. — Умный, значит? Всезнайка, значит? Значит, очень умный? — едко продолжал автомобилист, словно попал в замкнутый круг и никак не мог из него выбраться. — Ну так позволь мне кое-что тебе сказать. Думаешь, очень умный, да?