Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— О-ой! О-ой! О-ой! — взвывал Баском во внезапном ужасе.

— Если ты уж такой умный, так что такое — правила дорожного движения?

И вот тут, если затрагивалось дорожное движение, бедняге-автомобилисту приходил конец, поскольку дядюшка Баском, облизывая губы от радости, цитировал правила дословно, со всей специальной терминологией правового канцелярита и произнося каждую фразу с въедливой педантичностью.

— И более того! — вопил он, вознося к небу свой костлявый перст, «штат Массачусетс постановил законодательным актом от 1856-го, законодательным актом, в безотзывном порядке, неотвратимо, неизбежно ясно, что любой кучер, директор, губернатор, командир, управляющий, агент, или кондуктор, или любой другой, кто будет управлять или даст приказ управлять любым транспортным средством, имей оно два, четыре, шесть, восемь или любое количество колес, будь оно в общественном пользовании или частном владении, будь оно…» — к тому моменту автомобилисту уже было довольно, и он сбегал.

Если, однако, утро выдавалось более удачным, если он вслепую, но успешно преодолевал опасности ревущей дороги, то дядя Баском быстро шел вниз по Стэйт-стрит, все еще упирая костлявые руки в тощие бока, а его замечательное лицо продолжало корчить гримасы. Потом он сворачивал ко входу большого, несколько грязноватого здания из закопченного камня, одного из этих прочных неброских, но очень дорогих домов, которые выглядели как в начале 1900-х и принадлежали старинной и чрезвычайно богатой корпорации на той стороне реки под названием Гарвардский университет.

Там дядя Баском, по-прежнему держась за поясницу, поднимался по протертым ногами мраморным ступеням входной лестницы, нырял во вращающиеся двери в большой мраморный коридор, благоухавший парами горячего влажного воздуха, мокрой резины и галош, санитарного дезинфицирующего средства и годных, но несколько старомодных лифтов и, войдя в одну из кабин, которая только что спустилась вниз, с грохотом распахнула двери и изрыгнула двух-трех человек, поглотив десяток других, в конце концов высаживался с такой же внезапностью на восьмом этаже, где вступал в широкий темный коридор, нерешительно щурясь и гримасничая направо и налево, как делал уже двадцать пять лет, и затем сворачивал налево по коридору, мимо ряда освещенных кабинетов, откуда доносились увертюрное щелканье пишущих машинок, шорох хрусткой бумаги и голоса людей, начинающих свой рабочий день. В конце коридора Баском Пентленд поворачивал направо в еще один коридор и останавливался перед дверью с надписью на знакомом лощеном стекле американского бизнес-офиса: «Джон Т. Брилл, агент по недвижимости. Рента и продажа домов». Ниже под этой надписью жирными буквами более мелким шрифтом было напечатано: «Баском Пентленд, юрисконсульт. Нотариус по операциям с недвижимостью и эксперт по правам на имущество».

Явления этой странной фигуры на Стэйт-стрит или где бы то ни было еще всегда было достаточно для привлечения внимания и замечаний. Росту в Баскоме Пентленде, если бы он выпрямился, было шесть футов и три или четыре дюйма, но он всегда сутулился, и с возрастом распрямиться уже не мог: он представлял собой высокую, искривленную, костлявую фигуру, худую и жилистую, но жесткую, как гикори. Он был из той породы людей, которые вроде бы никогда не изнашиваются и не стареют, и трудно представить, что такие могут умереть: они доживают с почти неиссякаемой энергией до глубокой старости и умирают внезапно. Им не присуще медленное умирание и разложение — слишком в них мало того, что могло бы умереть или разложиться, поскольку их мумифицированная жилистая плоть тверда, как гранит.

Баском Пентленд облекал свою угловатую фигуру в странные одеяния, которые обладали такой же, как и он сам, крепостью: они были чудовищно стары и поношены, но они также не демонстрировали ни единого признака ветхости, по их покрою и общему старинному виду казалось, что его бережливое «я» застряло в девяностых, которые будут, по его мнению, длиться вечно. Его сюртук, который изначально был темно-серым с искрой, позеленел на швах и карманах, к тому же он был до смешного короток для такого тощего и долговязого человека, как он: сюртук был едва ли длиннее пиджака, дядюшкины огромные руки с костлявыми запястьями торчали из рукавов как поленья, и слепок его вздернутых узких плеч торчал из ткани как острый нож. Его брюки были обтягивающими и короткими, более светло-серого оттенка и из более грубой шерстяной ткани, давно утратившей ворсистость; он носил грубые деревенские башмаки с сыромятными кожаными шнурками и смешной маленький картуз из древнего черного фетра, который тоже позеленел на околыше. Теперь понятно, почему полицейский называл его «парень»: эта огромная костлявая фигура казалась безжалостно запихнутой в костюм, в котором какой-нибудь деревенский парень восьмидесятых годов мог ходить на свиданье с девушкой, сжимая в большой красной руке кулек леденцов. Узкий маленький галстук, чистый, но ветхий воротничок, который своими голубоватыми крапинками показывал, что Баском Пентленд наверняка стирает сам (абсолютно верное допущение, поскольку старик сам все стирал, а также чинил, штопал и латал), — таков был костюм, который он носил зимой и летом и никогда не менял, разве что зимой его дополняла старая синяя кофта, которую он наглухо застегивал, и чьи обтрепавшиеся обшлага и края высовывались на несколько дюймов из-под куцего сюртука. Он никогда не носил пальто, даже в самые холодные дни этих долгих, сырых, жутких зим, от которых страдает Бостон.

Отметина безумия была ясно видна на нем: люди интуитивно понимали, что перед ними не бедный человек, а те, кто часто видел его на Стэйт-стрит, толкали друг друга локтем, говоря:

— Видишь этого старикана? Думаешь, он ждет подачки от Армии Спасения? Нет. Он выбил ее у них, брат. Поверь мне, выбил сполна: он выбил ее и складывает в кубышку, где никто ее не достанет. У этого типа носки набиты деньгами!

— Господи! — удивлялся другой. — Зачем они такому старикану? Он же не носит их с собой, верно?

— Ты сам сказал, брат, — и разговор переходил в философское русло.

Баском Пентленд сознавал свою скупость, и, хотя порой заявлял, что он всего лишь «бедный старик», он понимал, что его чрезмерную экономию его партнерам по бизнесу бедностью не объяснишь: они поддразнивали его, говоря: «Ну, Пентленд идем перекусим. За пару баксов можно получить хороший обед в „Пакех-хаус“». Или: «Пентленд, я знаю местечко, где распродают зимние пальто: я там видел одно как раз твоего размера, и всего за шестьдесят долларов». Или: «Хотите, покажу хорошую прачечную, достопочтенный? Я знаю пару китайцев, которые хорошо стирают».

На что Баском с уклончивостью скряги