Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

ботинки на каучуковой подошве и визитку, мог обнаружиться где-нибудь под огромным куполом «Матери церкви»[16] на Хантингдон-авеню каждое воскресенье, где он деликатно, бесшумно и умело провожал верующих к их скамьям.

Сим завершается список персонала первого офиса агентства по недвижимости Джона Т. Брилла, и если Баском Пентленд приходил поздно, если все эти люди уже находились на своих местах, если мистер Баском Пентленд не был обманным путем лишен части мирских благ одним из тех хитроумных мошенников, которыми кишит мир, если его жизни не угрожал какой-нибудь скоростной маньяк, если чертова погода Новой Англии не была слишком чертовой, — короче, если Баском Пентленд был в добром настроении, он при входе сразу же взвывал высоким, быстрым, гулким и совершенно монотонным голосом: «Привет, привет, привет! Доброе утро, доброе утро, доброе утро!» — после чего закрывал глаза, жутко гримасничал, поднимал свою резиновую губу над лошадиными зубами и смеялся в нос, довольный проявленным остроумием. При виде этого зрелища остальные переглядывались, понимающе, слегка презрительно кивали и подмигивали, с тем видом общего самодовольства и насмешливости, с которыми более «нормальные» члены общества встречают поведение эксцентрика, и мистер Сэмюэл Фридмен говорил:

— Что с вами, папаша? У вас довольный вид. Видать, вам укольчик сделали.

Тут из глубин внутреннего офиса громом раздавался хриплый могучий голос, нарочито исполненный бесконечной неприкрытой вульгарности:

— Нет, я вам скажу, в чем тут дело, — и в дверном проеме возникала, загораживая свет, огромная фигура Джона Т. Брилла, главы предприятия. — Знаете, что не так с нашим достопочтенным? Это все вдовушка. — В голове его начинало зарождаться вязкое бульканье, всегда предвещавшее хамские шуточки, на его губах начинала играть тень непристойной ухмылки: — Это вдова. Она доставляет ему немножечко удовольствия.

И от этого «тонкого» юмора клокотание вырывалось из огромной красной глотки мистера Брилла тем высоким, удушливым, вязким смехом, который так часто можно услышать у краснолицых людей. Мистер Фридмен смеялся сухо («Хе-хе-хе-хе-хе!»), мистер Стэнли Уорд смеялся более искренне, но самодовольно, а мисс Брилл фыркала застенчиво и сдавленно, поскольку была молодой скромной девушкой. Что же до Васкома Пентленда, то, если он был в действительно хорошем настроении, он смеялся в нос, переламывался пополам в своей тощей талии, сцеплял свои огромные руки и яростно топал по полу несколько раз тощей ногой; он мог даже пнуть в задоре что-нибудь, подвернувшееся ему под ногу, продолжая топать и фыркать от смеха, и ткнуть мисс Брилл огромными костлявыми пальцами, словно желая, чтобы и до нее в полной мере дошла вся соль шутки.

Однако Баском Пентленд был сложной личностью, и если дурачество мистера Брилла заставало его не в том настроении, то лицо его сводила судорога искреннего отвращения, и он бормотал неодобрительно, быстро качая головой из стороны в сторону. Или он мог возвыситься до вершин морального осуждения, начав замогильным низким голосом, показывавшим серьезность его слов:

— Та леди, о которой вы упомянули, — начинал он, — самая очаровательная и образованная леди, чье имя, сэр, — здесь его голос возвышался до воя и он начинал размахивать костлявым указательным пальцем, — чье имя, сэр, вы столь грязно оклеветали и очернили…

— Нет, достопочтенный, я только пытался запечатлеть его чернилами, — говорил мистер Брилл, булькая от смеха.

— Чье имя, сэр, вы так грязно оклеветали и очернили своими бесстыдными предположениями, — непоколебимо продолжал Баском, — эта леди, как вы прекрасно сами знаете, сэр, — выл он, снова размахивая огромным пальцем, — общается со мной только по профессиональным вопросам!

— Черт побери, достопочтенный, — невинно говорил мистер Брилл, — я и не знал, что она профессионалка. Я думал — она любительница.

Этим решительным ударом мистер Брилл повергал и хохот всю контору. Мистер Фридмен смеялся почти бесшумно, держась за живот и падая на стол, мистер Уорд — короткими приступами, глядя из окна и порой неодобрительно покачивая головой, словно его более серьезное «я» этого не одобряло, а мисс Брилл фыркала и возвращалась к своей машинке, замечая:

— Это слишком грубый разговор для меня!

А Баском, если эта насмешка затрагивала его сложную душу в один из тех моментов, когда подобное богохульство потрясало его, уходил, погружаясь, как казалось, в пустоту, и все мощные и подвижные черты его лица складывались в красноречивое выражение полнейшего отвращения и ненависти, какие только может выразить человек. По дороге он бормотал громким шепотом, сбиваясь от страстного отвращения:

— О, безнравственность! О, разврат! О, гибель! Зло! Зло! — при каждом слове покачивая головой из стороны в сторону.

Но бывали времена, когда беспощадная вульгарность Брилла, бездонная грубость его кощунства заставали дядюшку Баскома не только в совершенно восприимчивом состоянии, но даже вызывали в нем ликующий ответ, подстрекая к попыткам ответной брани, которые он делал хитро, умело, фыркая от удовольствия, украдкой поглядывая на слушателей в поисках реакции на свои слова и получая от них такой стимул, какой в первое время расстрига находит в предвкушении разврата.

Для остальных людей в этой конторе — то есть Фридмена, Уорда и стенографистки Мюриэл — старик всегда был загадкой. Поначалу они воспринимали особенности его речи, одежду, эксцентричность манер и внезапные, буйные и сложные колебания настроения скорее с изумлением и недоумением, чем со смехом и удовольствием, затем со временем они стали проявлять бездумное одобрение. Ничто из его выходок больше их не удивляло, они не понимали его и не любопытствовали, они принимали его просто как факт в сером расписании своей жизни. Их отношение к нему носило оттенок покровительственного подтрунивания — «подшутить над стариканом» (так они это называли) с самодовольными усмешечками превосходства и жалкими остротами. И было в этом что-то низкое и постыдное, поскольку Баском был лучше любого из них.

Он ничего этого не замечал, да вряд ли ему было до этого дело, даже если и замечал, поскольку, как у большинства эксцентричных людей, его мысли витали в своем собственном мире, где он был центром всего — фактов, чувств и движения. Опять же, как и любой из его необычного семейства, он всю жизнь нес в себе ощущение обреченности, это чувство было сильно во всех них — осознание, что его жизнь является поворотной точкой всех действий Промысла Божия. Лишь одна смерть могла поколебать его могучий эгоизм; его случавшиеся приступы ярости, его брань в отношении мира его тирады и поношения в адрес водителей, пешеходов или рабочих обрушивались на них лишь тогда, когда он обнаруживал, что эти люди топчут землю с целями, противоположными его собственным и что некоторые их действия потревожили или пошатнули логику его вселенной.

Любопытно, что из всех людей в конторе мистер Джон