Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Теперь ему казалось, что единственной работой в его жизни, которую он мог бы выполнять, было написание пьес, и что, если ему не суждено преуспеть на этом поприще, он бы лучше умер, поскольку любая другая жизнь, и другое поприще, кроме написания пьес, были бы для него невыносимы.

Всякий интерес и всякая энергия, возбуждаемые и возникавшие в его жизни, были прикованы к этой работе сумасшедшей страстью; он думал, чувствовал, дышал, ел, пил, спал и жил только созданием пьес. Юджин выучил драматургический жаргон, прочитал все книги, посмотрел все спектакли и обсудил все возможные сюжеты. Он даже проделал огромную работу по подслушиванию диалогов из жизни: бродил по улицам, насторожив уши, чтобы слышать каждое слово и каждую фразу, звучавшие в толпе, как если бы он мог услышать нечто, что могло стать редкой и бесценной находкой для пьесы, которую ставят на курсе профессора Хэтчера.

Профессор Джеймс Грейвз Хэтчер был человеком, чья профессиональная карьера осложнялась двумя обстоятельствами: все профессора считали, что он выглядит как актер, а все актеры — что он выглядит как профессор. На самом же деле он не был ни тем ни другим, но по характеру и темпераменту, а также по внешнему виду сочетал в себе черты обоих призваний.

Внешний вид профессора был весьма внушительным: ему было 55 лет, он был хорошо сложен, чуть выше среднего роста, крепко сбитый, даже склонный к полноте. Его всегда окружала атмосфера кипучей жизненной энергии, всегда наполненная ощущением уверенной целеустремленности, лишенной дешевой вычурности и показухи. Его голос, как и его манера себя вести, был мягким, утонченным и хорошо контролируемым, но всегда носил отпечаток огромной, скрытой силы. Хэтчер обладал большим запасом страсти, красноречия.

Его голова была действительно великолепна: сильное, но кажущееся добродушным лицо с оттенком иронии; глаза за стеклами очков были проницательными, внимательными и со смешинкой; рот — широким и также насмешливым, но с плотно сжатыми, слишком тонкими и чувственно изогнутыми для мужчины губами, а нос — крупным и тяжелым; его лоб был приятной формы, а аккуратные коротко подстриженные, но уже редкие волосы плотно прилегали к черепу.

Он носил пенсне, которое, на модный манер, болтались на черном шелковом шнурке. То, как профессор надевал его, стоило любого представления, настолько в этот момент его движения были изысканны, отточены и безупречны. Его вежливый юмор был быстрым и богатым, и всегда дарил людям притягательное тепло и человечность, которые были им так необходимы. Когда профессор демонстрировал свое чувство юмора, он, конечно же, не терял свойственной ему изысканности и безупречности манер. Например, когда кто-то рассказал ему, что одна из его студенток назвала другую девицу — невероятно высокую и костлявую, обыкновенно одетую с ног до головы во все ржаво-коричневое — «королевой дождевых червей», профессор Хэтчер аж затрясся в приступе смеха, характерным движением снял пенсне и затем низким, но сдержанным голосом заметил:

— Ах, у нее прелестное остроумие. Действительно прелестное остроумие!

Таким образом, даже когда профессор Хэтчер использовал свое богатое, тонкое и чрезвычайно приятное чувство юмора, которым он был, несомненно, одарен, он все же оставался актером. Он был одним из тех редких людей, которые действительно «хихикают», и, хотя не могло быть никаких сомнений в спонтанности и естественности его смеха, возможно, было правдиво и то, что профессор Хэтчер наслаждался собой в роли хихикающего человека, и этот смех был его причудой.

Хихиканье Хэтчера было именно тем, что подразумевает это слово: проявлением спонтанного веселья, которое потрясает его массивные плечи и сильное, хорошо сложенное тело словно приступом лихорадки. И хотя он мог издавать богатые и гулкие звуки, свидетельствующие о сердечном веселье, когда он хихикал, даже более яркая форма его смеха была практически беззвучной, с плотно сжатыми губами, с уголками рта, поднятыми вверх в готовности снова рассмеяться; красивая, утонченная голова откинута назад, в то время как все остальное: шея, плечи, торс, живот, руки — словом, весь профессор — сотрясались в бесшумной дрожи от хохота.

С той же долей правдивости можно сказать, что профессор Хэтчер был одним из немногих людей, чьи глаза на самом деле подмигивали, и также правдиво то, что он наслаждался собою в роли человека, который подмигивает.

Возможно, единственным фактором, угадать в нем профессора, было то, что он выглядел человеком почтенным, зрелым и светским, любящим жизненные блага. Его манеры, даже во время занятий, не походили на манеры ученого или преподавателя, а были скорее манерами образованного светского человека, уверенного в своей значимости, обладающего утонченным чувством юмора и пониманием, компетентного, знающего и уверенного. И одной из причин, почему он производил такое впечатление на своих студентов, было то, что он заставлял одну из самых мучительных и трудных работ в мире казаться восхитительно легкой.

Например, если во Французском клубе университета ставили французскую пьесу на языке оригинала, профессор Хэтчер мог рассказать аудитории своим уверенным, но небрежным и изысканным тоном примерно следующее:

— Я так понимаю, что Le Cercle Français играет Il faut qu'une porte soit ouverte ou fermée[18] Альфреда де Мюссе в четверг вечером. Если у вас нет других планов, было бы очень неплохо освежить ваш французский язык и взглянуть на это. Конечно, это шутка, и, возможно, она не имеет большого значения для развития современного театра, но это де Мюссе в очень хорошей форме, а де Мюссе в хорошей форме очарователен, так что, возможно, вы будете вознаграждены, если пойдете и взглянете на эту постановку.

Что было в этих простых словах, что могло бы произвести такое впечатление на этих молодых людей и увлечь их? Тон, которым это было сказано, был тихим, приятным и утонченно-небрежным, манера непринужденной, но авторитетной, а то, что профессор сказал о пьесе, действительно было правдой. Но на самом деле наиболее соблазнительным в сказанном был льстивый пафос, который Хэтчер так небрежно заложил в эти юные души — легкое импровизированное предположение, что они смогут «освежить свой французский язык», в то время как большинству из них нечего было освежать, поскольку они вообще не знали французского, что, «если у них нет других планов», они могут «взглянуть» на «очаровательную шутку» де Мюссе, легкая фамильярность в обращении с именем де Мюссе и небрежная уверенность утверждения, что это «де Мюссе в очень хорошей форме».

Невозможно, чтобы группа молодых людей, жаждущих совершенствования и побуждаемых чувством соперничества, ведомых завистью, не была бы поражена этими словами. По мере того как профессор Хэтчер говорил, они также становились беспечными, небрежными и изысканными в манерах, они чувствовали себя восхитительно