Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Ах, пьеса! — скажет первый, с легким намеком на изумление, как будто это никогда прежде не приходило ему в голову, что кого-то может заинтересовать пьеса. — Пьеса действительно ужасна. Но, дорогой мой, никто не ходит смотреть пьесу… пьеса — это ничто, — и он делает высокомерный, презрительный жест, — все дело в декорациях, — кричит он. — Декорации действительно примечательны. Старина, вы должны пойти только для того, чтобы увидеть декорации! Вот они действительно хороши — действительно.

— Хм! — отвечает второй, удивленно поглаживая подбородок. — Интересно! В этом случае я действительно должен пойти!

Декорации! Декорации! Нет смысла идти в театр смотреть пьесу, единственное, что имеет значение, — это декорации. И это театр — волшебник и мир грез; и это люди, которые туда собираются, с их тривиальными подражательскими разговорами о декорациях.

Фальшь, банальность, несерьезность, непорядочность, пустота, отсутствие внутреннего содержания и веры — удивительно ли, что среди слушателей курса профессора Хэтчера было так мало толковых учеников?

XIII

В этом году Юджину исполнилось двадцать, это был его первый год в Новой Англии, и зима казалась очень долгой. В толпе он чувствовал себя одиноким и потерянным, брошенный всеми на улицах жизни. В тот год он часто навещал своего дядю.

Иногда он находил его в пыльном маленьком кабинете, склоненным над хитросплетениями юридических бланков, мучительно и осторожно, со сжатыми губами, заполняющим пустые места своей жесткой, костлявой и старательной рукой. Баском тихо, не поднимая глаз в тот момент, когда Юджин заходил в комнату, говорил:

— Привет, мой мальчик. Не присядешь ли? Я буду к твоим услугам через минуту.

И на какое-то время тишина в комнате нарушалась только рокотом голоса мистера Брилла за дверью, и время от времени скрипом дядиного пера и безграничным шуршащим звуком времени, который висел над городом, ловил наверху все миллионы городских шумов казался отдаленным, неотъемлемым, спокойным и вечным — неизменным и неменяющимся, не зависящим от того, жив или умер слушатель.

Иногда Юджин мог обнаружить своего дядю глядящим прямо перед собой, сложив крупные ладони, образующие костлявую арку перед сильным худым лицом, сосредоточенно-спокойным и задумчивым. В такие моменты казалось, что он избежал всех особенных и унизительных вещей в этой жизни — избытка абсурдных и эксцентричных речей и поступков, унизительной скупости, мелочной несдержанности, был свободным от всего, что уродовало лицо и дух, отвращая от спокойствия и единства мыслей. В подобные моменты его лицо было маской мыслителя, лицом созерцателя. Иногда он мог несколько минут не говорить ни слова, а его мозг, казалось, грустно размышлял о пределе времени, неизмеримо далекого от каждого пыльного момента на земле.

Однажды Юджин вошел и застал его в таком состоянии: несколько мгновений спустя он опустил свои большие руки и, не оборачиваясь к племяннику, сидел и абсолютно расслабленной позе. Наконец он произнес:

— Что есть человек, что Ты помнишь его?[21]

Это был один из первых дней весны; весна пришла поздно, с магической северной внезапностью. Казалось, она наступила по всей земле за одну ночь, воздух вдруг стал лирическим и запел.

В этом году весна явилась как триумф и как пророчество — она играла и менялась перед глазами юноши; он пыл уверен, что нынешняя весна принесет ему славу и свершения, которых он никогда не знал прежде.

Его голод и жажда были безмерны: впервые он был пойман в паутину фаустовских страстей — однако вокруг не было ни еды, которая могла бы его накормить, ни питья, которое могло бы утолить его жажду. Подобно ненасытному и обезумевшему животному, он скитался по улицам, пытаясь добиться справедливости от камней мостовой, утешения и мудрости от миллионов достопримечательностей и лиц, рыскал в поисках добычи по бесконечным полкам, загроможденным грудами книг, мучимый всем, чего не мог увидеть и не мог знать, все более становясь слепым, утомленным и отчаявшимся от того, что читал и видел. Он хотел знать все, иметь все, мыть всем — быть одним и многими, получить всю разгадку этого обширного и заполненного людьми мироздания, разгадку четкую, осязаемую в руке, такую же, какой бывает недавно отчеканенная золотая монета.

Внезапно пришла весна, и Юджин впал в состояние ликующей уверенности и восторга. За грязным стеклом окна в дядином кабинете он мог видеть угол Фэнл-холла и слышать многоголосую и тысяченогую жизнь рынка. Низкий ропот базара доходил до них сквозь поющий лирический воздух, и он пил в полную силу легких множество дерзких, крепких и таинственных запахов, которые приходили к нему подобно дыханию уверенности, подобно доказательству магии и подобно откровению, что вся неразбериха была изгнана: мир, который он хотел завоевать; слово, которое он собирался произнести; голод, который его поглощал, — все закончилось, он все получил. И торговцы — живое свидетельство богатства, радости и изобилия — толпились внизу подобно доказательству исполнения желаний. Ему казалось, что нигде, больше, чем здесь, не ощущалась загадка этого чувства, связанного с Новой Англией; с ее жесткой и каменистой почвой, с ее трагической и одинокой красотой, ее пустынные скалистые берега и многочисленные косяки рыбы, белая, замороженная унылость ее зимы, завораживающий драгоценный блеск звезд, пихтовые леса и уютные маленькие белые домики, на которые невозможно смотреть, не думая о копченой свинине, крепком сидре, сочной ругани и теплой любви, о белой и роскошной плоти.

Днем были шелест клетчатых платьев и рассудительные взгляды; потом — под низкими крышами и светом звезд — движение шелковисто-блестящих бедер на пуховых перинах, мелкие белые зубы и тигриная хватка таинственных женщин: навсегда погребенные сердца, погасшие страсти, замороженный жар. А затем после долгой, невыносимой, накрепко закрытой суровости студеной зимы являлась такая весна, как эта, словно лирический плач, с мельканием дождя за оконным стеклом, подобно внезапным, но тонким звукам клавесина — такая весна с исступленным восторгом, ночным ропотом крыльев, взрывом нежных почек, журчанием и грубым танцем воды, светом цветов, внезапной, мимолетной, почти захваченной, торжествующей радостью.

И здесь, на этих восемнадцати ярдах пыльной маленькой комнатки, где стоял стол его дяди Васкома, были живые доказательства того, что интуиция не лжет: таинственные люди, это было очевидно, не существуют сами по себе, питаясь треской и тушеной фасолью. Они едят мясо, большие сочные куски мяса. В течение всего дня, в районе рынка, возницы больших фургонов стояли по шею в мясе, мальчишки носили огромные корзины сырого мяса вдоль мостовых; краснолицые мясники в фартуках с потеками