Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

безысходность, миллионы сцен и лиц скрытой жизни — все то, что когда-либо знал старик, — все откроется Юджину, будет поднесено ему словно некое бесценное сокровище, подобно наследству, которое старики должны передавать молодым и которое станет концом и успехом всей жизни. Его беспощадный солод был своего рода воспоминанием: Юджин думал, что, если старик сможет заговорить, этот голод будет утолен.

Иногда ему казалось, что он видит лики времени, словно миллионы замков, крючков и задвижек, запиравших человеческую память, вдруг открывались. Он смотрел в темные мрачные времена и видел лица давно умерших американцев, миллионы случайных моментов их жизней, видел Баскома, проповедующего с дюжины кафедр, Баскома, разрываемого любовью и безумием, идущего по улицам нашей страны, тяжело ступающего по колеям дорог, бормочущего в темноте, сцепившего костлявые руки, его худую, узловатую фигуру, бредущую по континенту под огромным и жестоким небом. Его лицо озарялось светом и покрывалось тенью, он вышел из глуши, из края, где мужчины до сих пор носили котелки, а женщины цепляли тюрнюры, из покрывшихся бронзой воспоминаний и из времени, из темного мрачного времени, что было очень-очень давно, раньше всяких саксонских завоевателей, рыцарей, копий, лошадей.

Было ли все это потеряно?

— О, это было так давно, — вздохнул Баском.

Ужасный, опять ужасный Бостон: летящий лист, разорванное облако. Разве не было любви, вопиющей в пустыне?

— Так давно. Я живу так давно, я видел столь многое. Я так много могу тебе рассказать, — сказал дядя Баском хрипло, и в голосе его были усталость и безразличие.

Неожиданно Юджина посетило странное видение, которое не раз возвращалось к нему в последующие годы: компания пожилых мужчин и женщин за обедом, сидящих вокруг стола. Все они были очень старыми, даже старше, чем дядя Баском; их лица были хрупкими и блеклыми, словно пожелтевший от старости фарфор, столь болезненными и лишенными половой принадлежности, что стали очень похожи друг на друга. В дни юности все они были хорошо знакомы. Мужчины пили, дрались, занимались развратом, ненавидели друг друга и любили женщин. Некоторых из них терзал бесплодный и порочный страх и зависть — чувства, которые могут быть ведомы лишь юношам. Втайне их губы кривились, их лица были мертвенно-бледными, а сердца наполнялись горечью: их глаза сверкали подлой ненавистью к ближнему — они ужасались его успеху и торжествовали при любой его неудаче, смеялись с сумасшедшим восторгом, когда слышали или читали о чужом несчастье, поражении или унижении. Они боялись рассказывать или исповедоваться в том, что у них на сердце, они боялись насмешек друзей, и в разговорах друг с другом осторожно, тщательно подбирали слова, но почти всегда эти слова были унизительны. Страсти и убеждениям они предпочитали ложь, и они говорили то, что было заведомой ложью. И только на темных ночных дорогах они выкрикивали вслед воющим ветрам свой восторг, торжество и силу; они чуяли снег в густом ночном воздухе, и они смотрели, как он приходит, мягко заплевывая окна, сковывая комья земли своими мягкими прикосновениями, наполняя их сердца исступленным восторгом, а их внутренности — ощущением неизбежного пророчества. Каждым владели тысячи темных желаний и фантазий, каждый жаждал богатства, могущества, славы и любви, каждый видел себя великим, добродетельным и талантливым, каждый боялся и ненавидел соперников в делах или любви — и в толпе они смотрели друг на друга жестким, недружелюбным взглядом; они ощетинивались подобно драчливым петухам, ревниво присматривали за своими женщинами, чувствовали спиной любой взгляд и ненавидели мужчин с чистой шеей, ангельскими волосами, лицами гордыми и тщеславными от многочисленных любовных побед.

Они были юными и наполненными болью и сражениями, но теперь все это умерло в них: они улыбались спокойно, слабо, мягко, говорили тонкими голосами, смотрели друг на друга глазами, в которых давно погибли страсти, враждебность и гнев.

А что до пожилых женщин, то они, сидя здесь на своих пожелтевших и костлявых ляжках, находились за пределом боли и горечи и исступленного восторга юности — ее неистовства, ее надежд, ее движущей силы, бурлящей крови и внезапных сильных эмоций, они были далеки от всего, остался только страх — страх возраста и смерти. Здесь была верная жена, плодовитая мать; здесь была неверная жена и сладострастная женщина, любовница дюжины мужчин; ее муж-рогоносец, который визжал, как раненое животное, когда в первый раз обнаружил ее в постели с другим мужчиной, и тот самый мужчина, с которым он ее увидел; здесь был и другой мужчина, в котором известие о неверности его жены возбудило лишь извращенный, вывернутый наизнанку восторг; он ликовал, побуждал ее к новым любовным приключениям, он жадно умолял ее упрекать его в этом, он получал удовольствие от этой боли; но теперь все они постарели и выглядели как старый пожелтевший фарфор. Они повернули друг к другу спокойные лица с впалыми щеками и смотрели взглядами, в которых не было ни ненависти, ни любви, ни страсти, ни желания; они смеялись тонкими голосами, и в их памяти остались лишь ничего не значащие мелочи.

Они больше не хотели выделяться или быть первыми, они больше не были безумны или ревнивы, они больше не ненавидели соперников, они больше не хотели славы, они больше не беспокоились о работе, они больше не упивались надеждой, не впадали в беспросветное отчаянье и не разбивали в кровь костяшки пальцев о стены; они больше не корчились от стыда, ворочаясь в своих постелях, не жаловались на поражения и одиночество, в конвульсиях не рвали пальцами простыни. Неужели они стали навеки немы? Неужели они забыты?

Почему старики не могли говорить? Они знали боль, смерть и безумие, однако все их слова устарели и покрылись ржавчиной. Они были знакомы с пустыней, с дикими землями, кровь убитых мужчин стекала на землю, но та не давала ответа; они видели это, но они избавились от этого. Где страсть, боль и гордость, миллионы живых моментов их жизни? Было ли все это утеряно? Почему они все безмолвствуют? Юджину казалось, что было что-то тайное и злобное в их глазах, когда они сидели вместе, как если бы они хранили в своем мозгу некие коварные и злобные знания; как если бы чудесное средство от всех наших печалей и страхов было в них; как если с помощью злых и тайных переглядываний они решили хранить все это в тайне от нас. Или их просто снедает пресыщенность вкупе со скукой и безразличием? Неужели они не хотят говорить потому, что просто не хотят говорить? Потому, что даже память их стала безжизненной?

Да. Слова разносятся эхом в