Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

себя такое таинство и следовать ему с маниакальной одержимостью казалось ему неотвратимым и естественным, как само течение жизни, как дыхание, и порою его приводило в ярость то, что люди пялились на него.

Эти лица — таинственные, темные, незнакомые, безымянные, лица миллиона мгновенных случайных встреч за все эти годы в вагонах поездов или в толпе на улицах — в последующие годы возвращались, чтобы преследовать его. Преследовать с незабываемой яркостью видения, с подавляющим ощущением странности, потери и сожаления, с мучительностью любви, привязанности и сожаления, которые каким-то неправдоподобным образом, как бессловесный, печальный, полный мгновенного расставания и непостижимой жалости миг, промчались мимо, и он утратил их навсегда: беззаботный детский смех и ликующее веселье; улыбку женщины, интонации ее голоса, открытый, подобно детскому, взгляд; глаза простых, честных людей, которые ушли; или обрывки той песни, что пел его брат, когда лежал, погруженный в темноту и горячечный бред, незадолго до смерти.

Почему незнакомые лица тех лет возвращались к нему? Почему он не мог забыть миллионы неприметных лиц первых лет своих странствий, когда он впервые выходил один на улицы великого города — безумец, нищий и король, чувствующий огромный восторг таинственного мира, нависающего над ним со всем великолепием магической неизбежности; когда каждое яростное скитание и поиск на забитых толпами улицах жизни, каждое неистовое путешествие через глубины туннеля были жизнью с непереносимым предвидением триумфа и открытия — жизнью более счастливой, удачливой, золотой и законченной, нежели какая-либо другая жизнь до этого.

Он не знал этого. Он никогда не знал, зачем все эти неприметные, безымянные и лица миллионов незнакомцев, которые прошли мимо и исчезли мгновенно из поля его зрения, или мимо кого он тысячу раз проходил на улицах, не говоря ни слова и не узнавая, зачем они должны были вернуться, чтобы преследовать его ощущениями утраты, страдания, знакомости. Но он знал, что они обязательно вернутся к нему в своих ярких, не тускнеющих образах, озаренные светом времени, темного времени. Со временем ему открылось, что в их жизнях было нечто странное, безумное и одинокое, что он воспринял мгновенно.

Все эти образы прошлого вернутся к нему позднее. И с ощущением горькой потери и страстного желания он захочет выяснить, увидеть, узнать их. Он не удивится, когда увидит их. Увидит всех сразу, чтобы спросить, какими были их жизни и что с ними случилось. Это была причудливая, странная, разнообразная толпа — эта компания из воспоминаний, люди, озаренные светом ушедшего времени. Он никогда бы не смог сказать, как они все оказались вместе в этом волшебном сплетении образов, однако забыть их не мог.

Один из них был стариком, с энергичными, беспокойными глазами и усами, желтыми от табака. Он был хозяином меблированных комнат, в которых жили знакомые студенты Юджина, и чей дом от фундамента и до мансарды был музеем маниакальной страсти своего хозяина. Он весь был заполнен шатающимися стеллажами с книгами, не считаными и не поддающимися подсчету, пыльными, пожелтевшими и уже практически никем не читаемыми. Все они были мемуарами одного и того же человека — Наполеона.

Другой была женщина с копной крашенных хною волос, собранных в пышную корону вокруг головы. Женщина чопорно сидела день за днем, как набальзамированное нечто, не имеющее возраста, словно знак чего-то бессмертного и непроницаемого для всего, что может изменятся и проходить, в стеклянной будке перед зданием кинотеатра на Вашингтон-стрит, где люди постоянно проходят узкой вереницей у нее перед глазами, и стеклянные ступени, и эскалатор круто поднимались рядом с ее будкой, и сверкающие каскады блестящей воды пенились и рушились под поверхностью стеклянных ступеней, пока женщина с короной из крашенных хною волос сидела в своей будке — бессмертная, чопорная, плотно закрытая в будке, и мумифицированная.

Еще был один старик с безумным, яростным, но симпатичным лицом в обрамлении серебристо-белой растрепанной шевелюры, никогда не носивший шляпу или пальто, который всегда что-то бормотал невнятно, бродя по улицам Кембриджа и тротуарам вдоль Гарвард-ярда в любую погоду; в любое время года вокруг него была зима: суровые небеса зимних закатов, красные и неестественные, замерзшее одиночество старого снега на улицах и самом Гарвард-ярде, и в водосточных канавах — жесткая, бесконечная, усталая свирепость серой зимы.

Еще была официантка в ресторане на Тремонт-стрит, женщина тихая, порядочная и сдержанная в своих манерах, на губах которой едва заметно присутствовала самая чувственная, ласковая и соблазнительная улыбка, какую он когда-либо видел у женщины. Эта улыбка приводила его назад, в это место тысячу раз, заставляла его по ночам думать о ее обладательнице, шататься по улицам и каждый вечер возвращаться в этот ресторан с чувством дикого восторга и неизбежного обладания, с которым он думал о ней.

Он не собирался знакомиться с ней, он так и не выяснил, как ее зовут; природные скрытность и гордость оберегали его от того, чтобы заговорить чуть фамильярнее, как это принято для налаживания более близких отношений, или от любых проявлений любопытства на ее счет. Но он провел тысячи прекрасных часов, думая о ней, часов, наполненных всей возможной страстью, мечтами и сильным желанием, на которое только способна юность. Женщина эта была не столь молода, как другие официантки, которые лучше выглядели, имели более стройные ноги и привлекательные фигуры. Юджин ничего не знал о ее образе жизни, от том, умна ли она, о ее характере, манере разговаривать — за исключением того, что он слышал в ресторане (ее голос казался ему немного хриплым и грубоватым), но эта женщина стала центральной фигурой в одной из сверкающих и абсолютно невозможных фантазий молодого человека.

Это была великая легенда о богатстве и известности, любви и славе, в которой жило существо небесной красоты, утонченности, ума и возвышенной души, и любое препятствие в виде холодного и язвительного факта, способного встать между ним и этим видением, юноша немедленно разрушал с помощью дикой, фантастической логики страстного желания.

Юджин скитался по сотням улиц, он прошел три тысячи миль и съел тысячу стейков именно в этом ресторане. Он ждал вечера, чтобы иметь возможность снова прийти туда; в неистовом ожидании он чувствовал, что его руки слабеют, внутренности немеют, сердце начинает сильно биться, горло перехватывает от этого непереносимого ликования и восторга по мере того, как он приближался к ресторану. Затем, когда он входил внутрь, поднимался по ступенькам, все его тело начинала бить дрожь; в переменчивом радужном коктейле из страсти, счастья, голода, триумфа, музыки и дикого избыточного веселья Юджин чувствовал, что больше не может удерживать разрастающуюся силу исступленного восторга,