Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Это место, где вы можете проехать всю Виргинию на ночных поездах, медленно тащиться через широкий Потомак и увидеть в утреннем свете купол в Вашингтоне, и где толстый мужчина бреется в умывальне пульмановского вагона и ворчит: «Что это? Что это за место, к которому мы подъезжаем, — Вашингтон?» И худой мужчина, глядя в окно, отвечает: «Да, это Вашингтон. Именно он, все в порядке. Вы ведь сходите здесь?» А толстый мужчина ворчит в ответ: «Кто, я? Нет, я собираюсь в Балтимор». Это место, где вы сходите в Балтиморе и видите, что вас ждет ваш брат.

Где на этой земле спит мой отец? Похороненный? Мертвый вот уже семь лет? Забытый, гниющий в земле? Удерживаемый своим собственным могильным камнем? Нет, нет! Скажу ли я «отец», когда я приду к нему? И назовет ли он меня сыном? О нет, он никогда не увидит моего лица, мы никогда не поговорим…

Это край стремительного приближения жаркого глухого, наполненного дымом тупика, трагической одинокой красоты Новой Англии и паутины Бостона; край могучих станций и двигателей, спящих, как большие кошки; край густого пара, столпом уходящего в небо, резкого и возбуждающего запаха поездов и вокзалов, и человеческой толпы, проходящей мимо миллионноногим плетением; край, пропитанный запахом моря в гавани и мыслями о путешествиях, и место безумного восторга нашей юности, волшебного города, где мы знали, что проживем самую счастливую жизнь на земле, какая только может быть; знали, что нам двадцать и что мы никогда не умрем.

Здесь, в Америке, случаются бессмертные и восторженные моменты, здесь глаз, который смотрит, губы, которые улыбаются и исчезают; здесь слово; здесь тот камень, тот лист, та дверь, которую мы не находили, которую никогда не забудем. Это те вещи, что мы помним об Америке с тех пор, когда узнали ее тысячи огоньков и тысячи мест с разной погодой… И мы бродим по улицам, мы вечно бродим по улицам, мы в одиночестве бродим по улицам самой жизни.

XV

И вот теперь в Кембридже, в доме Мерфи на Таунбридж-стрит, Юджин впервые оказался в одном доме с ирландцами и выяснил, что Мерфи совершенно отличаются от всех ирландцев, которых ему приходилось знать прежде, и от всего, что ему приходилось слышать о них, и в чем он был уверен. Он быстро обнаружил, что семья Мерфи является типичными бостонскими ирландцами. Это была семья из пяти человек: мистер и миссис Мерфи, два их сына и дочь. Миссис Мерфи вела дом на Таунбридж-стрит, которым они владели, и сдавала комнаты постояльцам, а мистер Мерфи служил ночным сторожем в пакгаузе у Бостонской гавани, их дочка была машинисткой в ирландском торговом доме в Бостоне, старший сын, Джимми, служил клерком в Бостонском городском совете, а младший сын, Эдди, с которым Юджин общался больше всего, был студентом Бостонского колледжа. В дополнение к хозяевам в доме много лет жили еще двое ирландцев: мистер Финей, молодой человек, который работал в «Реймондсе», универмаге на Вашингтон-стрит в Бостоне, и мистер О'Доул, мужчина средних лет, неженатый, который занимал комнату наверху, непосредственно над той, в которой жил Юджин. Мистер О'Доул был инженером-строителем и очень много пил; иногда целыми днями он был прикован к постели из-за ужасных приступов ревматизма, которые сгибали его, завязывали в узел и скручивали так, что он был не способен двигаться.

Однако семейству Мерфи не были свойственны ни алчность, ни хамство, ни экстравагантные поступки, ни то грубое чувство юмора, которыми отличались Майк Фогарти, Тим Донаван или Макрейди — те ирландцы, которых он знал дома, — Мерфи были жесткими, скучными, тощими и безжалостными, их психику изуродовало фанатичное, неистовое пуританство, но при этом они были невероятно безнравственны. В них самих и в их жизни не было ни сердечности, ни великодушия: казалось, что живые корни их природы с рождения выросли искривленными и бесплодными среди стен и мостовых города, а все то, что есть дикого, непредсказуемого, капризного, эксцентричного, неистового и таинственного в душе этого народа, в них самих было высушено, завялено и отвердело из-за их расставания с волшебной землей Ирландией, откуда пришли их отцы, как если бы толпы и гомон на городских улицах, неплодородная и лишенная почвы неприкаянность стали, камня и кирпича вошли в их души. Даже их речь стала жесткой, бесцветной и бесплодной: люди практически онемели; было сомнительно, что хотя бы у одного из них набралось три сотни слов в запасе. Юджин заметил, что они — особенно мужчины: сам Мерфи, два его сына, Финей и О'Доул — постоянно использовали всего несколько сухих слов и фраз, которыми, вкупе с интонацией и легкими, судорожными движениями рук, заполняли все огромные лакуны в мыслях и чувствах, выражали все то, что они должны были или хотели сказать. Основной их фразой было «Вы знаете?» или «Вы знаете, что я имею в виду?» — слова, которые произносились с легким вызовом, выделением слова «вы» и едва заметным, но мучительным движением рук или пожатием плеч. Собеседник сам должен додумать, что они имели в виду. Юджин с удивлением обнаружил, что для выражения сильного и звучного гнева вместо обильных и богатых яростью проклятий, к которым, он был уверен, были приспособлены их языки и щедры их души, Мерфи не в состоянии были предложить ничего кроме «Иисус!», или «Святой Иисус!», или «Христос!», или «Святой Христос!», или иногда «Святая Мария!». И, наконец, они постоянно пользовались этим жутким словесным выкидышем — словом «пацан»: оно щедро усеивало их речь с монотонностью мощеной дорожки; без этого слова они были бы совершенно немы и вынуждены были бы общаться с помощью судорожных движений рук и болезненного карканья, которое только и способны издавать их лишенные языка глотки. Слово падало на душу слушающего с тусклым унынием холодной непрерывной мороси; оно захлестывало его душу подобно бетонному потоку; надежда, восторг, сила чувств и мыслей тонули в этом слове под неуклонной и безжалостной скукой его течения.

Поначалу юноша подумал, что эти слова и фразы были частью скудного, но достаточного стиля, который они усвоили для того, чтобы использовать в непредвиденных обстоятельствах, в жизни и делах с неирландцами, иностранцами и протестантами: подобно тому, как официанты в европейских бистро, ресторанах и поездах выучивают несколько английских слов для обслуживания английских и