Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

XVI

Задекларированные цели прославленной драматургической школы профессора Хэтчера казались достаточно простыми и осмысленными. Сам профессор Хэтчер предусмотрительно воздерживался от чрезмерных заявлений о пользе своего курса. Он не говорил, что может сделать драматурга из любого, кто придет к нему обучаться. Он не гарантировал успешной карьеры в профессиональном театре каждому студенту своего курса. Он даже не утверждал, что может научить студента писать пьесы. Нет. Он вообще не давал никаких обещаний. Он говорил о своем курсе разумно, взвешенно и скромно, и с этим невозможно было спорить.

Все, что профессор Хэтчер говорил о своем курсе, сводилось к следующему: если у человека для начала есть истинное драматургическое и театральное дарование, то от этого курса он сумеет получить техническое руководство и критическое видение, которые трудно было бы обрести в другом месте и которые он самостоятельно получал бы в течение многих лет болезненного и даже мучительного опыта.

Естественно, это звучало достаточно разумно. Более того, профессор Хэтчер предполагал, что художник извлечет пользу из так называемых круглых столов, то есть обсуждения и критики со стороны студентов курса пьесы одного из однокашников после того, как профессор Хэтчер ее им зачитывал. Дух совместной работы, по его мнению, наблюдение за процессом постановки и помощь в нем, знакомство с различными аспектами театра: освещением, проектированием декораций, постановкой, игрой и т. д. является бесценным опытом для молодого драматурга — многообещающего или талантливого. Короче говоря, хотя профессор Хэтчер и не заявлял, что может создать талант из ничего или с помощью техники и мастерства вдохнуть жизнь в те ученические произведения, что изначально лишены собственной жизни, но действительно искренне считал, что своим благотворным наставничеством он может заставить истинный светоч засиять ярче.

И хотя можно было оспорить некоторые моменты его уверенности — например, что мнения и критика «группы и сообщества творческих душ» будет благом для автора, — нельзя было отрицать, что декларация его намерений была основательна, взвешенна и логична.

И он давал это ясно понять всем ученикам своего курса. Каждый должен был усвоить, что курс не магия и не алхимия, что он не превратится в интересного драматурга, если таланта у него нет.

Но хотя все студенты демонстрировали понимание этой фундаментальной истины и с готовностью говорили, что принимают ее, большинство из них в глубине души считали — ничтожно, невероятно, — что с их стерильными, бесплодными душами случится чудо; что с ними, по крайней мере, произойдет волшебная перемена, преображение их жалких маленьких жизней и ничтожных целей и все потому, что теперь они студенты прославленного курса профессора Хэтчера.

Студенты курса профессора Хэтчера принадлежали к вселенской потерянной семье, имя которой легион, и потому они не могут быть забыты.

И прежде всего они были частью великого племени, которое представлено в Америке больше, чем в любой другой стране мира. Они принадлежали к неисчислимой орде людей, которые думали, что каким-то образом, каким-то волшебством, благодаря чудесному заклинанию, правилу или формуле «из них что-нибудь выйдет». Они были членами той огромной колонии проклятых, которые покупают тысячи книг, напечатанных для таких, как они, в которых говорится, как управлять кафе, как сделать себя привлекательным, как получить «общее образование» легко и быстро, без душевных затрат, читая по пятнадцать минут ежедневно; как заниматься сексом так, чтобы ваша жена любила вас за это; как завести детей или как не завести детей; как писать рассказы, романы, пьесы и стихи, которые будут хорошо продаваться; как избавиться от запаха пота, запора, запаха изо рта или зубного камня; как обзавестись хорошими манерами, какой вилкой в каком случае пользоваться и как всегда поступать правильно, — короче, как стать красивым, особенным, изящным, шикарным, убедительным, и утонченным, наконец, как стать яркой личностью и достичь успеха.

Да, в большинстве своем студенты профессора Хэтчера принадлежали к этой огромной колонии потерянных американцев. Они принадлежали к этому огромному племени проклятых и безвестных, которые чувствуют, что у них все будет хорошо, если они только предпримут поездку, заучат правило или встретят определенного человека. Они принадлежали к этой бесполезной. пустой и забытой орде, которые думали, что в их жизни все будет как надо, что вся сила, которой им недостает, будет им дарована, и все страдания, гнев, непокой и сумбур и темное проклятие человеческой души может магическим образом исцелиться, если только они будут есть на завтрак отруби, будут представлены знаменитой актрисе, их рукопись прочтет друг Синклера Льюиса[26] или они будут допущены к знаменитому драматургическому курсу профессора Хэтчера.

И любопытным образом пьесы, написанные студентами курса профессора Хэтчера, иллюстрировали в том или ином виде это стремление. Мало какие из этих пьес имели подлинную реалистичность, поскольку большинству авторов недоставало первого, последнего и главнейшего качества, без которого не существует художника: способности извлечь из собственной жизни силу жить и творить, породить из собственного опыта — как плод всего когда-либо виденного, прочувствованного, прожитого, высмеянного и горького выстраданного — ощутимую и живую сущность собственного искусства.

Немногие из студентов курса профессора Хэтчера обладали этой способностью. Мало кто имел собственное слово, которое мог бы сказать. Их жизни произрастали на каменистой и бесплодной почве, и в результате пьесы, которые они писали, не отражали этой жизни, за исключением любопытной и все же поучительной бесцельности.

И потому странным образом их пьесы — нереалистичные, стерильные, подражательные и вторичные, какими большинство из них несомненно были, — часто больше рассказывали о жизни их создателей, чем любая реалистическая пьеса. Поскольку, хотя мало какие из пьес имели связь с реальностью, — с этой страстной оболочкой крови и пота, боли и страха, скорби и радости, слез и смеха, из которых сделан этот мир, — большинство из них так или иначе раскрывали основной импульс жизни этих людей, импульс, который привел их на курс профессора Хэтчера.

Этот импульс студентов курса был не в приятии жизни и радости ее, а скорее в бегстве от нее. И так или иначе большая часть пьес, которые они писали, иллюстрировала это стремление. В этих пьесах — неестественных, лживых и подражательных, каковыми они и были, — можно было увидеть пусть слабую и бледную, но картину мира, не того мира, который видел, в котором жил и который знал автор, а скорее тот, который он желал видеть или в который верил. И во всех своих формах — печальной, веселой, комической, трагической или фантастической — эти пьесы свидетельствовали об отрицании жизни и страхе перед ней.