Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

и потом на трамвае он выходил из холодного и унылого вагона у подножия холма на длинной, широкой и замерзшей улице, слева окаймленной рядами высоких замерзших вязов, закопченных замерзших домов, в которых пряталось солидное обывательское тепло, а справа — диким ледяным простором приливных вод Новой Англии, которые, как сапфиры, сверкают искрами, так свежи и великолепны весной и так угрюмы в своей зимней ледяной пустоте.

Затем трамвай с металлическим звуком смыкал двери и хрипло скрежетал, увозя прочь свой груз людей с поджатыми губами, покрасневшими носами и рыбьими лицами и исчезал, оставив Юджина в каком-то одиночестве и заброшенности, какая всегда остается после ухода трамвая, и тогда юноша поворачивал от трамвайных путей и шел по мрачной улице, уводившей в район, где был дом его дяди. Он флегматично погружался в серое мерзлое одиночество и вспарывал его, двигаясь вперед, на встречу с родственником.

В конце концов он останавливался перед маленьким домом и, стуча в дверь молоточком, всегда радовался, слыша, как приближается топоток шагов тети Луизы, и светлел, видя ее маленькое птичье личико, когда она открывала ему дверь, внутренне ликуя, когда она своим ясным воспитанным тоном подтверждала его догадку о том, что она сейчас скажет:

— О, наконец-то ты! Я все гадала, что тебя так задержало.

Мгновение позже из погреба или из кухни доносился высокий, сиплый и странно отдаленный вопль дяди Васкома, подобный гласу пророка, глаголящего с горних высей:

— Здравствуй, Юджин, мальчик мой! Ты ли это?

Мгновением позже откуда-то из недр погреба появлялся и старик, ругаясь, бормоча и хлопая дверьми; и шел он к нему, возглашая приветствия, застегнутый на все пуговицы в обтрепанном выцветшем джемпере, весь угловатый, сутулый и с виду продрогший, уперев огромные руки в бока; затем он протягивал тощую ладонь и взвывал:

— Привет, привет, привет, садись, садись! — После чего, совершенно без видимой причины его лицо перекашивалось жуткой гримасой, он скручивал свои замечательные резиновые губы, крепко закрывал глаза и рот и взрывно смеялся в нос:

— Пф! Пф! Пф! Пф!

Баском Пентленд в своей замечательной семье слыл эрудитом: он был человеком мощного интеллекта и растрепанных эмоций. Даже в юности его эксцентричность в одежде, речи, походке, манерах делали его предметом насмешек своей южной родни, но насмешки эти были пронизаны гордостью, поскольку они принимали его личность как очередное доказательство особенности их семьи.

— Он из этих, да, — говорили они, — он чудаковатее любого из нас!

Юность Баскома случилась после окончания войны Севера и Юга и была отмечена горькой нищетой, обогащена и одновременно изуродована жизнью, цеплявшейся за землю с упорством корней: жизнью тяжелой, мучительной, экономной и бедственной, которая восстанавливала себя — отчаянно, жестоко и обильно — от земли. И поскольку в нем с самого начала полыхала ненависть к унижению человека, страстное признание высоты и спокойствия человека, он гораздо острее прочих переживал проступки своего отца и увеличение числа его отпрысков, которые регулярно приходили в мир голых стен и пустых полок.

— Когда каждый из них вступал в этот несчастный мир, — говорил он позднее дрожащим от горячности голосом, — я уходил в лес, бился головой о дерево и в гневе проклинал Господа. Да, сэр, — продолжал он, быстро прижимая длинную губу к своим верхним зубам и творя с преувеличенно педантичной дикцией, — я не стыжусь в этом признаться. Поскольку жили мы в условиях недостойных… Недостойных, — его голос взлетал до евангелического вопля, — я бы сказал, скотских. И что ты думаешь? — говорил он, внезапно меняя манеру и тон после своей епископальной речи на прозаичный и доверительный. — Понимаешь ли, мой мальчик, однажды мне пришлось отвести моего собственного отца в сторону и сказать ему, что из-за того, что мы так живем, мы никогда не станем достойными людьми. — Здесь его голос понижался до шепота, и он постукивал Юджина по колену своим большим жестким пальцем, корча жуткие рожи и прижимая губу к верхним зубам.

Нищета была неразрывно связана с его юностью, и Баском Пентленд не забывал об этом: нищета намертво впечаталась в его душу. Он получил то образование, какое сумел найти в захолустье: читал все, что мог, проучился два-три года в сельской школе и в возрасте двадцати одного года, заняв денег на железнодорожный билет, отправился в Бостон поступать в Гарвард. И каким-то образом благодаря пламени, пылавшему в нем, яростной решимости его души он был принят; зарабатывал на жизнь, служа официантом, работая репетитором, гладя брюки — кроме собственных, и жил в одной комнате с двумя другими голодными беднягами на три с половиной доллара в неделю, причем готовили, ели, спали, стирали и занимались они в одной и той же комнате.

Через семь лет он закончил колледж и духовную академию, блестяще продемонстрировав знания греческого, еврейского и метафизики.

Нищета, яростное обучение, сексуальная скудость окружения сделали из него сурового фанатика: в тридцать лет он был поджарым, сущим чокнутым янки, высокоскулым, с серыми жаждущими глазами и густой лохматой гривой жестких волос — шесть футов три дюйма смехотворной нескладности, безумно жестикулирующей и открытой перед зубоскалящим миром. Но у него была красивая точеная голова: он чем-то напоминал великого Ральфа Уолдо Эмерсона[29], только без тормозов.

К тому времени он женился на молодой южанке из хорошей семьи: она была из Теннесси, родители ее умерли, в 70-х она переехала на Север и прожила несколько лет в Провиденсе у дяди, который был ее опекуном и блюстителем состояния, насчитывавшего примерно семьдесят пять тысяч долларов, хотя в ее романтических воспоминаниях эта сумма выросла до двухсот тысяч. Этот человек растратил часть ее денег и украл остальное: таким образом, она вышла замуж за Баскома без большого приданого, но она была хорошенькой, сообразительной, умной и с прелестной фигуркой. Баском в кровь разбил кулаки о стены своей комнаты и пал ниц перед Богом.

Когда Баском встретился с ней, она обучалась музыке в Бостоне: у нее было глубокое контральто, которое с некоей тремоляцией вырывалось из ее груди, когда она пела. Она была небольшого роста, похожая на птичку, серьезная, с нежной кожей и тонкими костями, быстрая в движениях, язвительная в речах, в которых странным образом до сих пор слышался южный акцент. Она была живой, серьезной, умеющей себя вести маленькой леди, без особого чувства юмора, и она очень любила своего нескладного ухажера. Они встречались более двух лет: посещали концерты, лекции, проповеди; говорили о музыке, поэзии, философии и Боге, но никогда — о любви. Но как-то раз вечером Баском встретился с ней в гостиной ее