Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Будь он осторожнее, — мрачно говорил дядя Баском, — он бы увидел, что ей недостает утонченности, воспитания и женственности, как у девушек южных штатов. О да! Тут никаких вопросов быть не может! — Ибо дядюшка Баском по-прежнему был страстно привержен и испытывал сентиментальные чувства к Югу, как многие южане, которых ни при каких обстоятельствах нельзя было уговорить вернуться на Юг.

— Бейи девушку с Юга, Юджин, — тетя Луиза сразу же становилась задиристой. — Они лучше для тебя! Лучше! Они лучшие! — заявляла она, упрямо качая головой, словно дальнейшие споры были неуместны. — Более независимы! Умные! Они не станут душить тебя, вися у тебя на шее, как яймо! — твердо завершала она.

— Я расскажу тебе одну историю, — неспешно продолжал дядюшка Баском, словно она ничего и не говорила, — которая отлично покажет, что я имел в виду. — Тут он прокашливался, словно готовился произнести подготовленную речь, и начинал неспешно и формально: — Несколько лет назад я случайно по делам оказался в Портленде, в Мэне. Когда я приехал на Северный вокзал, я увидел толпу, ждавшую у окошка кассы. Надо было встать в очередь. У меня был маленький саквояж, который я поставил на пол между ног, чтобы достать деньги. В этот момент женщина, стоявшая за мной, словно не замечая, куда идет, — язвительно прорычал он, — начала двигаться вперед и ткнула носком туфли в мой саквояж. Прежде, чем я успел обернуться и извиниться… — он резко замолчал, затем, подавшись вперед с ужасной гримасой, жестко постучал Юджина по руке огромным костлявым пальцем и продолжал, понизив голос: — Ну? Знаешь, что она сделала, мой мальчик?

— Нет, — сказал Юджин.

— Ха, поверь на слово, мой мальчик, — торжественно прошептал он, — даже не извинившись, она подняла ногу и пнула меня. Пнула меня! — провыл он, — в зад! И она, мальчик мой, была из Новой Англии.

— А-а-а-ах-х-х-х! — тетя Луиза снова расхохоталась, раскачиваясь взад-вперед и прижимая ко рту платочек.

— Ты можешь себе представить, можешь вообразить, — сказал Баском громким полным отвращения шепотом, — чтобы леди из южных штатов, этакий букет из скромности и старой аристократии, вытворяла такое?

— Да-а-а, — шипела тетя Луиза, перестав квохтать, резко перегибаясь через стол и глядя на него с яростью, — и тебе досталось пьявильно! пьявильно! пьявильно! Такого никогда бы не случилось, если бы ты думал не только о своих удобствах! Какое пьяво ты имел ставить туда свой багаж? Какое пьяво?

— А, — отвечал он с ухмылкой, совершенно плюя на ее мнение, — ты не знаешь о чем говоришь! Какое право? Говорит она мне тут! Какое еще право?! — орал он. — Ты когда-нибудь читала условия на обратной стороне железнодорожного билета по поводу провоза багажа?

— Еще чего! — отвечала она едко. — Не надо читать обьятной стооны билета, чтобы вести себя как цивилизованный человек!

— Вот что я вам скажу, — говорил дядюшка Баском, облизывая губы с радостным видом.

И после затянувшейся паузы, с невероятным смаком, с пунктуальной въедливостью юриста-оратора он перечислял все эти пункты.

— И, кстати, Юджин, — тут же продолжал он, — тут некая очаровательная юная леди порой приходит в мой кабинет (конечно, с матушкой) и очень хочет с тобой встретиться. Она музыкантша: часто появляется на людях. Они живут в Мелроузе, но переехали они сюда, по-моему, из Нью-Гемпшира. Лучшие люди в мире — никаких сомнений.

И внезапно насторожившись, почуяв приключение и соблазн, молодой человек немедленно попросил у него адрес.

— Да, мальчик мой, — дядя Баском порылся среди кучи конвертов, — ты можешь позвонить ей без всяких условностей в любое время. Я часто говорил с ней о тебе: несомненно, вы найдете много общего. О, минутку! — вдохновение повергло его в бурю вулканической активности. — Я же могу ей позвонить прямо сейчас и дать тебе трубку! — И он бросился к телефону.

— Нет-нет-нет-нет! — Юджин успел перехватить его.

Он желал договориться о свидании в роскоши уединения, закрывшись в темной телефонной будке, искусно прощупывая обстановку, по звуку голоса воображая себе изгиб незримого бедра; зондируя при помощи самых невинных косвенных намеков глубину и богатство обещания. Он ненавидел семейное посредничество и вмешательство: они, как он чувствовал, представляли собой в самом начале сокрушительное препятствие приключению, которое могло стать непоправимым.

— Я бы лучше сам ей позвонил, — добавил он, — когда время будет. Я не знаю сейчас, когда смогу с ней встретиться. Будет неудобно звонить ей прямо сейчас.

Позже, когда дядюшка Баском яростно ворошил жалкие угли в маленькой топке в подвале, распространяя по всему дому лязгающий дымный грохот, тетя Луиза безумно набрасывалась на юношу, шепча:

— Только послушай его! Только послушай его! В его возьясте до сих пой с ума по бабам сходит! Не может юки подальше держать! Ах, блудливый стаый дуак! — квохтала она с горечью. Затем после яростной смены настроения: — Он без ума от них, Юджин. Последние двадцать лет менял их как пейчатки! Он кучу денег на них спустил! Ты еще не видел той девушки из его конторы? Котоая стеногьяфистка?

Юджин видел и был готов поклясться, что более тупой и непривлекательной женской особи, чем эта бледная бесцветная девица, он не видел. Но он лишь ответил «да».

— Он тысячи доллаов на нее извел, Джин, тысячи! Стаый дуак! А они только смеялись у него за спиной. Да даже тут, дома, — глаза ее бешено метались, — он пойой юки аспускает! Мне пьиходится запияться в моей комнате! — И ее глаза блестели безумным блеском.

Он думал, что эти взбрыки — результат неистовой и нелепой ревности, плод какого-то жаркого потаенного чувства, которое его тетя до сих пор питала к своему мужу. Возможно, это было так, но позже ему предстояло обнаружить, что в ее словах была толика правды.

Весь мерзлый день он сидел и курил одну из дядюшкиных трубок, сделанную из стержня кукурузного початка, набивая ее дешевым крепким табаком, который лежал, рассыпанный, на разделочной доске на кухне.

Тем временем его тетя, по тем воскресеньям, когда ей приходилось оставаться дома, слушала целиком оперы Вагнера на своем маленьком патефоне.

Большую часть записей ей подарили дочери, и целыми неделями музыка была ее единственным собеседником. Юноша внимательно слушал все, что она говорила о музыке, поскольку об этом он знал мало: он получал от поэзии ту радость, которую другим давала музыка. Быстро меняя пластинки, тетя указывала на бурный мелодраматизм итальянцев, на металлическую точность, упорядоченную чрезмерность, возбуждение, колебание, пустоту французской музыки. Она любила немецкую и русскую