Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Они уставились на него в безмерном изумлении.

— Ого! — после паузы присвистнул мальчик. — Тот малый хуже, чем наш старик!

— Джимми! Джимми! — зашептала Женевьева злобно.

Возникла еще одна, очень длинная для семейства Симпсонов и очень тягостная пауза.

— Ага! Ага! — ответил Юджин.

— Полагаю, вы думаете, что это странно, — начала миссис Симпсон с хриплым смехом, который она постаралась выдать за беспечный, — что вы никогда прежде не видели мистера Симпсона?

— Да, — с готовностью соврал Юджин, поскольку вовсе об этом не думал. Но в тот же момент он понял, что это были именно те вещи, о которых думают люди: внезапно перед боевыми порядками этой маленькой семьи, чьи силы были объединены для защиты репутации, он почувствовал себя одиноким, отгороженным от всех. Ему казалось, что он смотрит на них через бойницу всякая их связь с упорядоченной и защищенной жизнью навеки разорвана.

— Несколько месяцев назад мама решила, что она не может больше жить с отцом, — сказала Женевьева с печальной гордостью.

— Конечно, — вмешался Джимми, — ведь он жил с другой женщиной!

— Джимми! — сказала Женевьева грубо.

Внезапно Юджин почувствовал приступ мгновенного насмешливого сочувствия к изгнанному Симпсону затем он посмотрел на белое гневное лицо хозяйки дома и посочувствовал ей: ее кара была с нею постоянно.

XIX

Должен ли человек умереть в твоем сердце прежде, чем его гниющая плоть полностью истлеет в земле, и прежде, чем органические жиры и жидкости перестанут давать жизнь его растущим волосам? Стоит ли разом покончить со всем нагромождением чепухи, связанной с человеком? Должен ли брат уйти из памяти брата прежде, чем черви уйдут из его тканей? Это тема, имеющая большое значение, на эту тему должны быть приняты законы и должна существовать наука, которая готовила бы человека к грядущим потрясениям. И внезапно из его грез о времени, в котором он жил, он пробудился и немедленно, подобно человеку, освобожденному от заклятья, которое удерживало его в плену многие годы в какой-то чужой земле, он вспомнил о доме с нестерпимым ощущением боли и потери, потерянного мира собственного детства и ощутил странное и горькое чудо жизни, и не имел слов для того, что хотел сказать.

Этот потерянный мир возвращался к нему много раз, и часто без причины, которую он мог бы проследить или исследовать: голос на грани слышимости, наполовину произнесенное слово, лист, свет, который вспыхнул, погас и снова вспыхнул. Всегда, когда этот утраченный мир возвращался, он приходил внезапно, подобно пронзающему живот клинку, во всем богатстве прошлого — живого, цельного и волшебного, каким оно было всегда. Неважно, в какое время и по какому поводу его навещало прошлое, в такие моменты он мог слышать громкий голос отца, снова звучащий в доме, его терпеливые, поглощавшие пространство шаги, когда тот, бормоча что-то, выходил из-за угла дома в час пополудни много лет назад.

Затем он снова слышал голос своего умершего брата; с черным ужасом и ощущением нереальности вспоминал. что Бен мертв, но все не мог поверить, что тот умер, или что вообще когда-то у него был брат — теперь уже потерянный друг. Бен приходил к нему в такие моменты со сверкающей и невыносимой реальностью. Юджин снова слышал обращенные к нему слова, видел суровый и хмурый взгляд серых глаз брата, его насмешливое, гордое и живое лицо, и всегда, когда приходил Бен, это было так: он видел брата как единственный образ какого-то забытого краткого мгновенья в прошлом, памятного по слову, жесту, действию; и всю жизнь Бена, пожалуй, можно было собрать из сияющих образов ушедшего времени и утраченных моментов. Внезапно Юджин оказывался там, в странном краю, глядящим вверх из темноты своей кровати, снова слушая голос брата и живя в самом далеком, горьком и чудном времени.

Когда Бен приходил к нему, он появлялся в рамках какого-то одного образа из числа тех сверкающих образов, что с некоторого времени начинали терзать его память сильнее и сильнее, как бы дистиллируясь из общего потока воспоминаний. Это была своего рода награда за борьбу, что вела его душа, подверженная Фаустовой страсти к наслаждению мгновеньем, с его слегка безумным рассудком, склонным к предвидению, — так течение времени десятков тысяч дней и ночей сжималось, собиралось и концентрировалось в одну яркую вспышку. И образ, в котором теперь приходил Бен, выглядел так: он видел своего брата стоящим в окне в красном свете уходящего дня, и вся странная и трагическая легенда о его судьбе была написана на его челе, и все, что человек мог бы когда-нибудь увидеть, узнать или понять о жизни своего умершего брата, было в этой картине.

Горько и прекрасно, никакой насмешки. Бен остановился у окна в краткую минуту передышки, его сильные, тонкие пальцы уперлись в поджарые бедра, грозно прищуренные серые глаза с горечью и презрением смотрели на смеющиеся лица в толпе. Еще мгновение он хмурился, а потом отвернулся от толпы. Ожесточенное худощавое лицо прекрасной формы пылает от возмущения, коротко подстриженная голова резко вздернута вверх и назад; он смеется коротко и с сожалением, когда говорит с невидимым собеседником, который был его вечным наперсником и свидетелем его насмешек.

— О, мой бог! — сказал он, кивая головой в сторону толпы. — Только послушай, а?

…А люди в толпе смотрят на него, их лица смеются, они полны воодушевления, и их ничуть не ранит его презрение. Они смотрят на него с какой-то тайной и невысказанной нежностью, которую странный и горький привкус его жизни всегда пробуждал в людях. Они смотрят на него с верой, гордостью, с восторгом, уверенностью и любовью, которые в каждом возбуждает его присутствие. И как если бы он был единственным воплощением их тщетных, необоснованных, излишне оптимистичных надежд, как если бы он был самой властью, а не беспомощным посредником, в желаниях, которые они страстно хотят видеть исполненными, они кричат ему в своем безрассудном воодушевлении: «Ну ладно, Бен! Покажи же нам хит сейчас! Нам нужен удачный удар, нам нужен сингл[36]! Сингл это все, что нам нужно, парень! Пусть будет сингл!» А другие кричат столь же громко и воодушевленно: «Уничтожь его! Устрой головомойку!»

Однако через некоторое время толпа, чувствуя наэлектризованное возбуждение и угрозу решающего конфликта, постепенно успокоилась и ждет, затаив дыхание, с громко бухающими сердцами; множество глаз напряженно следят за Беном. А где-то в тысячах миль