Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

своим торопливым, заикающимся, высоким голосом, необычайно звучным и пронзительным; а если даже он не может присутствовать на игре, то после приходит на площадь перед пожарным отделением, въедливо обсуждая каждую деталь матча со своими закадычными друзьями и задавая жадные, торопливые, многочисленные вопросы молодым красношеим игрокам, играющим в его команде (по отношению к ним он испытывает благоговение и восхищение, свойственное скорее школьнику, чем пожилому степенному человеку).

И вот теперь этот человек, который, несмотря на запрет его врача, курит двадцать — тридцать крепких черных сигар в день (на самом деле, его вообще никто никогда не видел без сигары в пальцах), что-то говорит громко, так, что его голос слышен всей толпе, страстно, быстро, заикаясь, мужчине со спокойными и приятными манерами, который стоит за его плечом. Это помощник руководителя пожарного отделения по имени Бикетт.

— Джим, — говорит мистер Сладер страстно и взволнованно. — Я… я… я вот что тебе скажу! Вот что я думаю, да… Если… если… если Спикер снова п-п-появится на поле с игроками на базах, я… я… я просто уверен, что Мэтти в-в-в-выведет его из игры — клянусь тебе! Что ты об этом думаешь? — спросил он требовательно, страстно и отрывисто.

Мистер Бикетт отвечает не сразу: сначала он медленно и устало вытаскивает сигарету, бросает ее в водосток, а затем что-то отвечает тихо, спокойно и неопределенно. Впрочем, этот ответ, похоже, вполне удовлетворил мистера Сладера, поскольку он не обратил на него внимания. Он тут же сунул в рот пожеванную сигару, которую держал в своих коротких, толстых пальцах, отрывисто, энергично и крайне решительно кивнул головой, и снопа заговорил, заикаясь:

— Ну… я… я… я просто уверен, что именно это он с-с-с-собирался сделать: я… я… я не думаю, что он вообще б-б-б-боялся этого парня! Я… я… я думаю, он знает, что он может вывести его из игры в л-л-л-любой момент, когда ему этого захочется!

Юджин (в тот момент он еще совсем мальчик), стоя в толпе, оглядывается вокруг — он знает всех. Здесь и другие мальчики его возраста, и парни постарше — его коллеги-разносчики по утренней работе, его школьные друзья, мальчики-посыльные из аптек, различных лавок, ателье, сыновья более богатых и знаменитых жителей города. Здесь мальчики из восточной части города, из которой родом он сам и в которой стоит дом его отца — более старой, знакомой, невзрачной и по некоторым причинам более радостной для него и придающей уверенность части города — а почему так, он и сам не знает, не может сказать. Возможно, потому, что холмы вдоль восточных границ города как-то ближе и теплее, так, что их почти можно достать рукой. А западная часть города выходит на огромные пространства меж высоких холмов, дальние вершины гор Смоки-Маунтинс, которые местные фамильярно называют просто Смоки, теряющиеся вдали на западе, и это все дает ощущение колоссального одиночества, навязчивого безысходного отчаяния неведомых расстояний, под одиноким алым светом могучего, уходящего солнца.

Но сейчас солнце с его древним алым светом быстро клонится к горизонту, толпа ждет тихо и напряженно, уже с налетом сожаления, со смирением и зимой в сердце, поскольку лето закончилось, игра заканчивается и снова приходит октябрь. В окне, куда уже падают красные косые лучи солнца, Бен двигается стремительно, ставя на место новые таблички, вытаскивая прежние, хмурясь, щелкая жесткими белыми пальцами, что-то отрывисто и грубо, раздраженно говорит суетливым фигуркам, бегающим по полу и выполняющим его распоряжения. Игра — последняя игра в серии — резкая, скупая, соревнование между командами особенно ожесточенное. Никто не может сказать до сих пор, как будет развиваться сценарий, какая сторона выиграет, когда это закончится, но эта фатальности косого алого света, предостерегающая угроза мороза, роковая несомненность победы и поражения, наполняют сердца зрителей всей печалью и сожалением, которые они только могут принести человеку.

Время от времени дикий внезапный восторг охватывает замершую в ожидании толпу, когда происходит что-то, что возрождает их надежду на победу; но большую часть времени они напряжены и молчаливы, все в ожидании, что вот-вот произойдет нечто критическое и игра быстро закончится.

За Беном во вращающемся кресле, развернутом лицом к толпе, мальчик видит подагрическую фигуру мистера Флуда, хозяина газеты. Он тяжело наклонился вперед, его толстые апоплексические пальцы вцепились в колени, рот приоткрыт; грубое, с обвисшими щеками, испещренное багровыми прожилками лицо и выпученные глаза обращены к толпе с неизменным выражением тихого изумления. Время от времени, когда толпа разражается громкими воплями восторга, выражение свирепого изумления на грубом лице мистера Флуда явно и потешно усиливается, и он своим хриплым флегматичным голосом задает Бену один и тот же дурацкий вопрос:

— Кто это сделал?.. Почему они все кричат?.. Кто сейчас впереди?.. А что случилось сейчас, Бен?

Некоторое время Бен не отвечал, дикая мрачность в его серых глазах становилась все глубже от обуревавшего его гнева, и, в конце концов, ожесточенно ругаясь, он сказал:

— Проклятье, Флуд! Кто я по-вашему — чертова газета в полном составе? Ради всего святого, вы что думаете, мне больше делать нечего, кроме как отвечать на ваши чертовы дурацкие вопросы? Если вы хотите знать, что происходит, идите вниз, туда, где стоят все!

— Ну, Бен, я просто хочу знать, как… — хрипло, тяжело и глупо начал мистер Флуд.

— О, ради бога! Вы только послушайте! — мрачно и презрительно усмехаясь, говорит Бен, демонстрируя свое презрение невидимому собеседнику, и, качая головой из стороны в сторону, глядит на обрюзгшую фигуру своего работодателя.

— Эй, там! — говорит он, наконец, с раздражением. — Ради бога, кто-нибудь пойдите и скажите ему, какой сейчас счет, тогда он перестанет страдать! — и, мрачно ухмыляясь, он снова резко говорит что-то в микрофон, и вставляет в рамку очередную табличку.

И внезапно поднялась суета, фигуры в окне забегали перед застывшей толпой, и ожесточенная, захватывающая игра закончилась! В убывающем свете, в расплывчатых тенях, далеко-далеко, в великом северном городе, сорок тысяч крохотных лиц, составляющих странный узор, наклонились вперед, затаили дыхание, ожидая в этот решающий момент — одинокие, странные и красивые, как вся жизнь, все живущие, и вся судьба человеческая. Игрок стоит на базе, последний взмах его великолепной правой руки, треск удара мяча о биту, белая вспышка вчистую забитого мяча, хит, дикий, внезапный, слитный рев, пара мелькающих ног, бегущих по полю, и игра окончена! И немедленно, там, в сердце города, на огромном стадионе, и по всей Америке, на десятках тысяч улиц, в десятках тысяч маленьких городков, толпа раздробилась, потекла и вскоре совсем пропала! Это цельное, молчаливое и почти нестерпимое одиночество ушло