Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

меня крыша поехала, да? Ну, что ж… — она серьезно кивнула в знак согласия, чуть-чуть нахмурившись, но продолжая слабо улыбаться уголками рта. — Признаться, я часто думаю то же самое. Наверное, вы правы, — она снова серьезно кивнула. — Бывают моменты, когда я чувствую себя словно бы не в себе — ну, знаете? Странной, чокнутой, сумасшедшей, как будто винтик какой-то развинтился, да и вылетел из головы… Бррр… — И со странной гримасой на лице, изображавшей улыбку, она покрутила пальцем у виска. — Как вы думаете, что это? — продолжала она серьезно. — Ну правда, я бы хотела знать. Что это со мной, что заставляет меня так поступать?.. Это что-то по женской части, да? — спросила она. — Я теперь стану смешной идиоткой, как другие старые тетки, да? Ну да, я часто думала то же самое — что, возможно, у меня настают, как бы это сказать-то, изменения в жизни… Ну, женские эти… да? Может быть…

— Ох, черт возьми! Изменения в жизни у нее, видите ли! — передразнил доктор с отвращением. — Ты молодая женщина тридцати двух лет, а болтаешь мне о климаксе, даже не зная, как он называется! Изменения в жизни у нее! Это предположение имеет настолько же мало смысла, как и большинство вещей, которые ты говоришь! Единственные изменения, которые я у тебя наблюдаю, это изменения твоего настроения, притом каждые пять минут!

Макгайр замолчал, тяжело дыша и глядя на нее нарочито грубо: с его опухшего небритого лица устало, измученно смотрели покрасневшие глаза. Когда он снова заговорил, его голос был хриплым, тихим, полным доброй, почти отеческой нежности:

— Хелен, — сказал он, — я беспокоюсь о тебе, а не о твоем отце. Твой отец — уже глубокий старик со злокачественной опухолью, он точно никогда не поправится. Он устал от жизни, он хочет умереть. Ради бога, скажи мне, почему ты так хочешь продлевать его страдания, питаешься удерживать его в этом состоянии агонии, в то время как смерть будет для него желанным, милостивым освобождением?.. Я точно знаю, что для твоего отца уже нет никакой надежды: он обречен, и был обречен в течение многих лет, и, чем скорее к нему придет конец, тем лучше…

Она попыталась вклиниться в его речь, но доктор резко прервал ее, сказав:

— Минуточку, девочка. Я кое-что хочу тебе сказать, ради бога, выслушай и попробуй применить мой совет, если сможешь. Смерть этого старика кажется странной и ужасной для тебя и для всех вас, младших Гантов, потому что он ваш отец. Для вас так же тяжело думать о его смерти, как если бы вас просили подумать о смерти Бога Вседержителя; вы думаете, что, если ваш отец умрет, последуют наводнения, землетрясения и всяческие катастрофы. Уверяю тебя, это не так. Старики умирают каждую минуту, каждый день, и ничего не происходит, кроме собственно того, что они умирают…

— Да, но папа был замечательный, исключительный человек, — возразила она. — Я знаю! Я знаю! Все, кто когда-либо знал его, сказали бы то же самое.

— О да, — согласился Макгайр, — он был… он был одним из самых замечательных людей, которых я когда-либо знал. И это делает всю ситуацию еще тяжелее сейчас.

Она посмотрела на него с интересом, и сказала:

— Вы имеете в виду — то, что он умирает?

— Нет, Хелен, — ответил Макгайр тихо, терпеливо и устало. — На самом деле нет ничего такого уж плохого в самом факте смерти. Смерть кажется тебе страшной лишь потому, что ты так мало знаешь о ней. Но я видел так много смерти, я видел так много умирающих людей, и я знаю, что на самом деле ничего ужасного в этом нет, а уж в смерти старика, чье тело измучено и разрушено болезнью, и подавно ничего ужасного. Этот процесс кажется страшным тем, кто на него смотрит — ну, что ж… — он пожал толстыми плечами, — порой в нем и вправду бывают некоторые… физиологические детали, на которые неприятно смотреть. Но старик не знает ни о каком ужасе: старик умирает, как кончается завод у часов: его тело изношено, он потерял волю к жизни, он хочет умереть, и он просто останавливается. Вот и все. И именно так будет с твоим отцом.

— О, но все равно, теперь это будет тж странно! Так трудно понять… — пробормотала она, с недоумением глядя на доктора. — Мы так много раз уже ожидали, что он вот-вот умрет — а он нас так часто обманывал — и теперь я не могу поверить, что это вообще когда-нибудь случится. Я думала, что он умрет в 1916 году, я в жизни бы не подумала, что он протянет еще год; в 1918 году, когда Бен умер, никто из нас не думал, что папа переживет зиму, — а потом вдруг умер Бен! Никто даже не думал про Бена, — ее голос стал хриплым и ломким, глаза заблестели от слез. — Мы забыли про Бена, мы все думали о папе, а затем, когда Бен умер, на какое-то время я стала плохо относиться к папе. На какое-то время я просто ополчилась против него — ведь казалось, я сделала все возможное для этого старика, я отдала ему все, что имела: жизнь, силы, энергию — все, потому что я думала, что он умрет. И тут вдруг Бен, которому никто никогда ничего не давал, который толком не получил ничего от жизни, которым мы все пренебрегали, забывали его, а ведь он был лучшим — самым порядочным из всего нашего семейства, — Бен вдруг умер, покинул нас! Какое-то время после его смерти мне на всех было наплевать: и на папу, и на всех остальных. Я так пережинала из-за смерти Бена, это казалось таким жестоким, таким гадким, таким несправедливым, что из всех людей в мире смерть забрала именно Бена… а ведь ему было только двадцать шесть лет, и у него, если подумать-то, ничего не было в жизни — ни любви, ни детей, ни счастья, он был обманут, ему не досталось ничего, в то время как папе досталось столько всего. Я не могла выдержать даже мыслей об этом, и даже сейчас я ненавижу ходить в дом мамы, и меня почти убивает необходимость хотя бы просто пройти рядом с комнатой Бена, я никогда больше не была там с той ночи, когда он умер; и как же я ополчилась против папы! Мне казалось, что он обманул меня, обдурил, порой и так плохо относилась к нему, что считала, что это он в некотором роде несет ответственность за