Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

ему уйти… он все, что у меня осталось! Доктор Макгайр, — искренне сказала она, — когда-то давно, когда я была девочкой лет десяти и вы впервые пришли, чтобы вывести папу из его очередного ужасного запоя, я была готова просто молиться на вас! Я всегда чувствовала в глубине души, что вы один из самых замечательных людей — самых замечательных врачей — в мире! Я всегда чувствовала, что в конце концов вы могли бы сделать что-нибудь… совершить чудо… вернуть его. Ради бога, не отворачивайтесь от меня сейчас! Сделайте что-нибудь — все, что в ваших силах, — но только спасите его, спасите его!

С минуту доктор молчал, ничего не отвечая, просто глядя на нее своими усталыми глазами с проступившими сосудами. А когда он заговорил, его голос был наполнен таким тихим отчаянием, которого она еще никогда не слышала.

— Спасти его? — переспросил доктор. — Бедная девочка, я, по большому счету, никого не могу спасти — никого и ничего, даже самого себя…

И вдруг она увидела, что это правда; она увидела, что он уже потерян, что он кончился, растратил себя и что он знал это. Его грубое опухшее лицо пошло большими пятнами, темными, с фиолетовым оттенком, в глазах уже таилась тень смерти; знание о смерти с невыразимой усталостью покоилось во всем его дородном теле, было слышно в быстрых, коротких, хриплых вдохах и выдохах. Она увидела, что доктор скоро умрет, и, ошеломленное этим знанием, ее сердце разрывалось от раздирающей жалости, как будто кто-то воткнул нож и повернул там; день лишился всей яркости красок, и на какой-то момент ей показалось, что вся сущность, вся структура ее жизни пропала и ушла навсегда.

День был сияющий, полный золота, сапфиров и блеска; в отдалении, на востоке, Хелен видела прелестный, с детства знакомый зеленый цвет холмов. Умом она понимала, что ничего не изменилось, и все-таки даже яркость этого дня немедленно потускнела и показалась ей банальной. Казалось, эти яркие краски так прекрасны нарочно, только лишь для того, чтобы подчеркнуть убожество и обшарпанность ржавого цвета зданий и улицы перед ней. Этот яркий свет наполнил ее неясной тревогой и чувством стыда: он, казалось, разоблачал ее, неприкрыто показывал все ее недостатки, и Хелен инстинктивно сбежала от этого света в аптеку, где были прохлада, искусственные огни и веселье, шум голосов и знакомые ей люди. И она знала, что большинство из них пришли сюда по той же причине — это место дало им своего рода убежище, пусть недолгое и убогое, от обнажающей яркости дня, от гложущего их чувства неуловимой неуверенности и стыда, потому что «это было единственное место, куда они могли пойти».

Несколько молодых людей, две девушки и мальчишка, пробирались среди занятых столов к одному из зеркальных киосков у стены, где их ждали еще один юноша и одна девушка. Когда они приблизились, она услышала их протяжные голоса, их «милую болтовню в негритянском стиле», как она презрительно сформулировала у себя в голове: пресная, бедная скороговорка, полная монотонных повторений, как будто юнцы бормотали какие-то заклинания, бессмысленная, дешевая, абсолютно вульгарная. Как будто они и не люди вовсе, а монстры, маленькие уродцы из какого-то гномьего племени, подумала Хелен; она продолжала слушать их отстраненно, с явной антипатией и презрением.

Одна из девушек — та, которая уже была внутри, — знала остальных с интонацией, полной игривого протеста, своим «милым», манерным, пустым голоском:

— Эй! Во-от вы все! Где-е вы были! Давай сюда-а, парня-ага! — восклицала она суетливо, с упреком, обращаясь к приближающемуся юнцу. — Мы уж вас обыскались! Чо-о вы там у себя де-елали, а-а? — кричала она со смесью упрека и любопытства в голосе. — Мы уж вас жда-али, жда-али тут, уж ду-умали, вы ва-аще не приде-ете! Уж было за-абить собира-ались!

— Де-етка! — так же протяжно отвечала другая девица, сопровождая свои слова вялым движением руки, демонстрирующим полнейшую беспомощность и готовность сдаться. — И не говори-и! Я думала, мы ва-аще оттуда никогда не уйдем… Эта тетка, Джо-ордан, пришла навестить мама-ашу, как раз когда мы с Джимом уже собира-ались уходить! Де-етка! — снова это томное движение, полное наигранной усталости и беспомощности, — когда эта мерзкая те-етка начина-ает болтовню, все, уж то-очно пиши пропа-ало! Никто не может и сло-ово в ее болтовню вста-авить. Я ва-ам говорю! — она слегка повысила голос, повторяя все тот же вялый жест. — В жи-изни не слышала сто-олько болтовни! Это са-амая болтливая женщина на све-ете, вот так-то. Вы бы просто у-умерли, если бы могли видеть лицо Джима! Я ду-умала, он прям в обморо-ок сва-алится, прежде чем мы оттуда убере-емся!

— Леди, — сказал Джим, который до сих пор не участвовал в разговоре, — вот именно! Чи-истая правда! Это такая болтли-ивая тетка! И я имею в виду, возможно, потому что это точно, чи-истая правда! — мальчишка протянул эти слова с интонацией этакой дерзкой шутливости, а затем огляделся с самодовольней ухмылкой на молодом, гладком пустом лице, чтобы убедиться, что эта его демонстрация остроумия была замечена и должным образом оценена.

И Хелен, проходя мимо, продолжая улыбаться и рассеянно пощипывая подбородок, почувствовала вдруг к этим молодым людям усталое отвращение, к тому же с оттенком какой-то горькой и почти личной неприязни.

«Ужасные маленькие выпендривающиеся, насквозь фальшивые девицы… Смешно выглядящие маленькие мальчики… ничего не делают, а только болтаются здесь, лентяйничают и сплетничают… гуляют по улицам туда-сюда да пьют кока-колу, и так весь день, день за днем… Подумать только, а ведь такая жизнь казалась мне замечательной, когда я была ребенком… Я так любила наряжаться и выходить сюда, в центр города, где был папа… Но как же, оказывается, скучно, дешево и уныло все это!»

XXII

Однажды ночью в июне, около трех часов угра, Хью Макгайр сидел за своим столом в маленьком кабинете, приткнувшемся слева от вестибюля в больнице Алтамонта, учреждении, в котором он был главным врачом и основным владельцем. Дородное распухшее тело Макгайра было втиснуто во вращающееся кресло; он наклонился вперед, его толстые руки покоились на столе, который представлял собой старомодное бюро с деревянной шторкой, с рядом небольших гнезд для бумаг наверху и с двумя параллельными рядами ящиков внизу. В пространстве под столом, между толстыми ногами хирурга, пряталась бутылка кукурузного виски емкостью в галлон.

А на столе лежала стопка писем, которые были доставлены к нему накануне. Письма были написаны одному из коллег Макгайра, некоей очень красивой леди, жительницей Алтамонта, о которой стоит лишь сказать, что она не была женой Макгайра и что он знал ее