Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

в течение уже очень долгого времени. Этот огромный человек — как ни странно, не только преданный отец и верный муж, но и существо, чья преданность своей семье была отчаянно усилена горьким чувством его единственного случая неверности, — был в течение многих лет одержим одной из тех уникальных, фатальных и неизлечимых страстей, которые такие великие личности чувствуют только один раз в жизни, всего к одной женщине. Теперь это навязчивая страсть, эта сумасшедшая верность ушла, будто взорвалась, в один момент, не выдержав паутины слов на странице, пакета с порванными письмами в руках женщины. И теперь это чувство превратилось в флегматичную, тупую, неизлечимую тоску, вызвавшую у доктора желание жестоко и целенаправленно напиться. С тех пор как Макгайр обнаружил эти письма на своем столе, вернувшись в семь вечера после визита к больному Ганту, он не покидал свой офис, и более того, даже не двигался в своем кресле: только время от времени с болезненным ворчанием нагибался, шарил между ног своей жирной рукой в поисках бутылки, а затем, торжественно держа ее, будто медведь в лапах, делал огромный долгий глоток ужасно крепкой, огненной бесцветной жидкости. Он прикладывался к бутылке очень часто, и теперь она уже была на две трети пуста.

Доктор все читал и читал, его рот был приоткрыт, сигарета прилипла к утолку толстой нижней губы, и весь его смешной вид говорил об ошеломленном пьяном изумлении. Вся больница давно спала, и в маленьком офисе не раздавалось ни звука, кроме тиканья часов и быстрого, хриплого, затрудненного дыхания Макгайра. Когда он заканчивал читать письмо, он аккуратно складывал его, клал обратно в конверт, потирал толстыми пальцами свою жесткую коричнево-рыжеватую щетину, покрывавшую большую часть его одутловатого, нездорового лица, с болезненным ворчанием хватался за стеклянную бутылку, выпивал и открывал следующее письмо.

Время от времени он откладывал письмо, не дочитав до конца, брал ручку и начинал что-то писать на широком листе бумаги с больничными реквизитами, которых на столе была целая стопка. Макгайр писал, не переставая читать, медленно, мучительно, тщательно, со старательно сконцентрированной пьяной внимательностью, не издавая ни звука, кроме мелкого, аккуратного царапанья пера в его толстых руках, и быстрого, хриплого, затрудненного дыхания; он низко наклонялся над столом, и его сигарета комично свисала, прилипшая к краю толстой нижней губы.

Макгайр перечитывал письма снова и снова, медленно, старательно, торжественно. Опухший, толстый, неподвижный, беззвучный (кроме звука частого затрудненного дыхания), он смотрел с пьяной жестокостью на страницы, которые близко подносил к покрасневшим глазам. Он прочитал каждое письмо не меньше десятка раз в эту долгую ночь. И каждый раз, когда он заканчивал читать, он аккуратно складывал бумагу толстыми пальцами, клал обратно в конверт, нагибался и шарил между своими толстыми ногами с болезненным ворчанием, наконец, нашаривал бутылку и долго, большими глотками пил.

Казалось, будто каленым железом обожгли его сердце, будто воткнули нож и несколько раз повернули там; алкоголь горел в его крови и желудке и каждый раз, когда он заканчивал читать очередное длинное письмо, он ворчал, опять тянулся к бутылке, а затем медленно и мучительно начинал царапать какие-то слова на бумаге.

Доктор делал это по крайней мере десяток раз за ночь, и каждый раз, написав буквально несколько строчек, он с нетерпеливым ворчанием комкал бумагу в тугой шарик и отшвыривал его в сторону, в корзину для бумаг. Теперь, в начале четвертого утра, он писал постоянно; в комнате не было ни звука, за исключением быстрого хриплого дыхания мужчины и царапанья его пера по бумаге.

Надо сказать, что изучение этих комков бумаги, в том порядке, в котором они были написаны, превосходно показало бы последовательную смену состояний и чувств этого человека. Первая бумажка, которая была написана сразу после открытия доктором писем, содержала всего несколько быстро нацарапанных слов без знаков препинания, без всякой грамматики и согласованности, со следами резко оборванного движения пера, и слова эти были такие, простые и выразительные: «Ах ты сука проклятая грязная шлюха чертова лживая проститутка…»

В конце стояла чернильная клякса и какие-то неразборчивые каракули; лист был скомкан и выброшен в корзину.

XXIII

Хелен лежала без сна в темноте вот уже в течение нескольких часов, в странном коматозном состоянии, полном ужаса и галлюцинаций. В доме не раздавалось ни звука, кроме звука дыхания Бартона рядом с ней, но в ее странном состоянии наркотического бреда она навыдумывала себе всевозможные шумы и голоса. Она лежала там, в темноте, проснувшись, с широко открытыми глазами, рассеянно теребила большой раздвоенный подбородок, и в этом гипнозе, в этом опьянении думала, как перепуганный ребенок: «Что это?.. Кто-то идет!.. Это звук автомобиля, который остановился снаружи… Теперь они идут вверх по лестнице… Кто-то стучится в дверь… Боже мой!.. Они хотят сказать мне о папе!.. У него был еще один приступ, они пришли, чтобы позвать меня… Он мертв!..»

— Хью! Хью! Просыпайся! — хрипло вскричала женщина, хватая мужа за руку.

Он проснулся, ворча: его редкие волосы были взъерошены, вид абсолютно сонный.

— Хью! Хью! — шептала она. — Это папа… он умирает… они уже стучат в дверь прямо сейчас!.. О, ради всего святого, вставай! — чуть не кричала она в состоянии отчаяния и бешеного раздражения. — Ну хоть на что-то ты годен, или нет? Хватит лежать, как манекен, болван портновский! Папа, может быть, сейчас умирает! Вставай! Вставай! Там кто-то стучит в дверь! Боже мой, ты можешь, по крайней мере, пойти и выяснить, что там такое? О, да вставай, вставай же ты, говорю тебе!.. Не оставляй меня наедине со всем этим! Ты же мужчина, ты можешь, по крайней мере, сделать то, о чем я тебя прошу! — под конец ее полный раздражения голос почти превратился в рыдания.

— Ну, ладно, ладно! — проворчал ее супруг протестующе. — Я собираюсь! Только дай мне время, чтобы найти мои тапочки и халат, ладно?

И, все еще с растрепанными волосами, высокий, худой почти до истощения, он принялся торопливо шарить вокруг босыми ногами, через некоторое время нашел тапочки, осторожно вставил в них ноги, надел халат, обвязался поясом вокруг талии, и, внимательно глядя на себя в зеркало, попытался пригладить помятые волосы, недовольно пожимая плечами. Хелен все это время смотрела на него с измученным, раздраженным видом, говоря:

— О, как медленно, медленно, медленно!.. Боже мой, ты самый медлительный человек из всех, что когда-либо жили!.. Я могла бы добежать отсюда до Калифорнии за время, нужное тебе, чтобы вылезти из постели!

— Да иду я, иду, — сказал он снова с угрюмым протестом