Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

социальным статусом и получает приглашения на все праздники в поместье Катоба-Хаус миссис Гоулдербильт, и его там принимают как равного. И я чувствую, что, если Джуниус Пирсон будет принимать меня как равную ему, это поможет мне как-то себя продвинуть, принесет мне успех, позволит мне получить приглашение в Катоба-Хаус. И все же это на самом деле ничего мне не даст; даже если бы я была близкой подругой миссис Гоулдербильт, что хорошего это бы мне дало? Ведь на самом-то деле люди, которых я очень люблю и с которыми чувствую себя как дома, — это рабочий народ вроде папы. Люди, которых я действительно люблю, — это Олли Гант, старик Алек Рамзи, верзила Майк Фогарти, мистер Жаннадо, и Миртис, моя маленькая служанка-негритянка, и мистер Лютер, торговец рыбой на рынке, и негр Джакен, который торгует фруктами и овощами, и Эрнест Пегрэм, и мистер Дункан, и семья Таркинтонов — все мои старые соседи по Вудсон-стрит, и Тони Скарсати, и мистер Папас. Мистер Папас — просто грек, владелец забегаловки, но он мне кажется одним из самых лучших людей, которых я когда-либо знала; и все же, если вдруг Джуниус Пирсон увидит, как я разговариваю с ним, я должна попробовать обратить нашу беседу в шутку — пошутить над тем, что я говорю с греком, который владеет маленьким ресторанчиком. Таким же образом, когда некоторые из моих новых друзей видят, как я говорю с такими людьми, как мистер Жаннадо, или Майк Фогарти, или Олли и Эрнест Пегрэмы, или Таркинтоны, или с кем-то еще из старых соседей с Вудсон-стрит, мне делается стыдно или неловко, я сворачиваю беседу и начинаю шутить по этому поводу. Я смеюсь над мистером Жаннадо и его грязными пальцами, и над тем, как он ковыряет в носу, и над тем, как старый Алек Рамзи и Эрнест Пегрэм сплевывают табак, когда говорят. Наконец, я заканчиваю, притворяясь, что я вся такая „демократичная“, и говорю преувеличенно откровенно и открыто: „Ну, они мне нравятся… Меня не волнует, что о них говорят другие (хотя никто ничего на самом деле и не говорит!). Они мне нравятся, и всегда нравились… По правде говоря, они такие же хорошие люди, не хуже прочих!“ (Как будто есть какие-либо сомнения.) Такое ощущение, что я как будто должна оправдываться за свою „демократичность“. Почему вообще „демократичность“, черт возьми? Почему я должна извиняться или оправдываться за то, что мне нравятся какие-то люди, когда никто, в общем-то, ни в чем не обвинял меня?

Я теперь все время толкаю Хью вперед; он устал, плохо себя чувствует, изношен, исчерпан, но я продолжаю „толкать его вперед“, не зная, что это за „вперед“ такое и куда я в конце концов стремлюсь. К чему это все? Я толкала его вперед с Вудсон-стрит сюда, на Уивер-стрит. По вот прошло какое-то время, и этот район стал старомодным — теперь все „шикарное общество“ переезжает в Грувмонт, напротив гольф-клуба; и теперь я толкаю мужа к тому, чтобы переехать туда, построиться на том участке, которым мы владеем, или купить дом. Я неустанно „толкала вперед“ его и себя, и теперь он принадлежит к Ротари-клубу, а я вступила в Литературный клуб по четвергам, Общество Орфея, в Музыкальную гильдию по субботам, Женский клуб. Дискуссионную группу и бог знает что еще — все эти никчемные, дурацкие маленькие клубы, в которых у нас нет никакого интереса. И все же это убьет нас, если мы не будем принадлежать ник одному такому клубу, потому что мы считаем, будто они являются признаком нашего „движения вперед“. „Движения вперед“ к чему, черт возьми?

И то же самое со всеми нами: притворяться, притворяться, притворяться, выпендриваться, выпендриваться, выпендриваться — мы так стараемся не отставать от соседей и по возможности обгонять их, что никогда не скажем ни слова правды; ни слова о том, что мы действительно чувствуем, понимаем и знаем. Тот, кто кричит громче всех, продвигается дальше всех. Вот, скажем, миссис Ричард Джетер Эббс на вершине местного общества, она везде ходит и выступает с речами, и люди говорят: „А миссис Ричард Джетер Эббс сказала то-то и то-то“ — и все потому, что она кричит везде, что она леди и происходит из очень старой уважаемой семьи и вдова Ричарда Джетера Эббса. Но никто в городе никогда не встречал Ричарда Джетера Эббса, никто не знает, кто он такой, что он сделал, откуда он родом; и так же никто не знает, кто такая эта миссис Ричард Джетер Эббс, и откуда она родом, и кто или что такое ее „уважаемая семья“…

Почему мы все такие лживые, трусливые, жестокие, так недобро относимся друг к другу и к самим себе? Почему мы тратим наши дни, делая какие-то бесполезные вещи, во лжи, притворстве и банальности? Почему мы тратим нашу жизнь, нашу энергию, бросаем все хорошее ради фальши, лжи и пустоты? Почему мы сознательно уничтожаем себя таким образом, когда на самом деле мы хотим радости, любви и красоты, и это все есть вокруг нас в мире, и мы могли бы получить все это, если бы только могли это принять? Почему нам так страшно и стыдно, когда на самом деле нечего бояться и стыдиться? Почему мы потеряли все, выбросили из своей жизни любовь, что за ужасные вещи с нами происходят, заставляя нас „выбрасывать самих себя на помойку“ — искать смерти, когда на самом деле мы хотим жить? Почему мы всегда чужие в этом мире, и никогда не узнаем друг друга, и полны страха, стыда, ненависти и лжи, когда на самом деле мы хотим любви? Почему это? Почему? Почему? Почему?»

И, ошеломленная немым ужасом, окруженная тишиной и темнотой, которые проникали в нее, наполняли ее, Хелен внезапно подумала, что, должно быть, существует какая-то чудовищная, злонамеренная сила, которая удерживает все человечество неким отвратительным заклинанием и принуждает людей уничтожать себя против их воли. Ей казалось, что все в жизни — то, что люди делали и говорили, как они действовали, — было гротескным, порочным и случайным, и не существовало никаких причинно-следственных связей для чего-либо.

Тысячи темных и мрачных сцен из ее собственной жизни, которые она сейчас видела как сторонний зритель, роились в ее голове: она видела себя худенькой, маленькой десятилетней девочкой, отчаянно повисшей на руке отца во время его страшных кутежей, полных крика и воя запоев, хлопающей его по лицу, чтобы он хоть как-то услышал ее, кормящей его горячим супом, раздевающей его, посылающей за Макгайром,