Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

придет за тобой сам и притащит тебя к ним в дом силой. Ну неужели ты не можешь взять себя в руки и поехать к ним? Если ты не в состоянии вести машину, я пришлю санитара Джо, чтобы отвезти тебя.

— Да что толку? — пробормотал Макгайр хрипло и сердито. — Чего, черт возьми, эти люди ожидают от меня, скажи?.. Я врач, а не волшебник… Этот старик уже живой мертвец, вот что я тебе скажу… Большая часть кишечника и вся прямая кишка съедены раком… он проживет еще день-другой, не больше… В конце концов, это жестоко продлевать его мучения: почему, черт возьми, я должен этим заниматься?

— Ладно, — сказала она безропотно. — Делай, как тебе нравится. Только вот он, наверное, сам прибежит сюда за тобой буквально через несколько минут. А так как они считают, что ты способен творить чудеса, я думаю, ты мог бы сделать усилие хотя бы для того, чтобы сделать им приятное.

— Ах-х, — пробормотал он устало. — Люди все одинаковы… Они все хотят чудес…

— Ты что, так и собираешься сидеть здесь всю ночь? — спросила она. — Ты не хочешь немного поспать, прежде чем оперировать?

Он махнул в сторону Крисман толстыми пальцами, даже не глядя на нее.

— Оставь меня в покое, — пробормотал он, и она оставила его.

Когда она ушла, он нащупал бутылку и снова выпил. А потом, когда время снова начало утекать песчинками в часах, он сидел и сидел в тишине и снова думал о старом умирающем человеке, которого он знал еще с тех пор, когда был молодым, только начинающим врачом, и с жизнью которого его собственная жизнь была соединена столь многими странными и трогательными воспоминаниями. Он думал о Ганте, и странность человеческой судьбы снова преследовала его и занимала его ум; было во всем этом что-то такое, о чем он не мог рассказать, удивительная загадка, которую он не мог выразить словами.

Он снова нащупал бутылку и, торжественно удерживая ее в своих медвежьих лапах, осушил ее. Затем в течение нескольких минут он сидел без движения. Наконец он вылез из своего кресла, болезненно кряхтя, и, держась за стены, шатаясь, выполз в холл и начал нащупывать путь по коридору по направлению к лестнице. И первая же ступенька лестницы «обманула» его, как он уже обманывался много раз до этого: он пропустил ступеньку и шагнул в пустоту. Его колени согнулись, он полетел бы кубарем вниз, но успел ухватиться руками за поручни и, удерживаясь в таком положении, медленно соскользнул вниз по ступеням, обитым линолеумом, внизу уронил большую голову на руки и с умиротворенным ворчанием растянулся плашмя, уже наполовину спящий и временно выпавший из этого мира. Именно в этом положении — что также было вполне знакомо, — Крисман, которая услышала грохот падения, и нашла его. Она прибежала и принялась выговаривать ему резко и властно, как ругают маленьких непослушных детей:

— А ну-ка вставай с пола и марш наверх, — сказала она. — Если хочешь спать, ступай в свою комнату; и не вздумай позорить нас, валяясь на полу как черт знает кто!

И как ребенок, как он делал уже много раз прежде, доктор Макгайр повиновался. Через пару секунд, когда ее резкий приказной тон достиг его одурманенного алкоголем сознания, он заворчал, зашевелился, мучительно поднялся на колени, а затем на корточках, перебирая руками, как медведь, не желая или не будучи способным встать, он начал медленно ползти вверх по лестнице.

Как раз в таком положении, на полпути, пока доктор тащил свою здоровую пьяную тушу к себе в комнату, Люк Гант и нашел его. Горько и отчаянно проклиная Макгайра и заикаясь еще больше от дикого возбуждения, молодой человек поставил его на ноги, Крисман обтерла его крупное опухшее лицо холодным полотенцем, и при помощи негра Джо Корперинга, они стащили его вниз по лестнице и посадили в машину Люка.

Рассвет только-только занимался, слабый проблеск сине-серебряного света озарял неподвижную чистоту земли, над застывшими свежими утренними деревьями занимались живые веселые птичьи песни… Вкусный воздух, головокружительная поездка с Люком по тихим улицам, рев мотора, наконец, много раз прочувствованная им атмосфера смертного одра: подавленная истерия родственников, боль, напряжение и ужас потрясенной плоти, аура волнения и беды, сосредоточенная вокруг умирающего, — отрезвили и вернули Макгайра к жизни.

Гант неподвижно лежал на кровати, его лицо приобрело неживой оттенок, будто призрачная тень легла на него. Дыхание старика было тихим, хриплым, слегка дребезжащим, полузакрытые невидящие глаза уже остекленели, как у мертвеца.

Макгайр секунду изучал блестящую иглу, а затем «вкатил» большую дозу кофеина и бензоната натрия в руку умирающего. Благодаря этому пациент частично ожил, смерть отступила, он, казалось, снова выплыл из тьмы, открыл прояснившиеся глаза и заговорил. Настало яркое солнечное утро, и Гант был все еще жив. И вместе с солнечным светом их невозможные, сумасшедшие надежды снова вернулись, как они всегда возвращаются к людям, полным отчаяния. И Гант не умер в тот день. Он продолжал жить.

XXVII

В середине месяца Ганта свалил смертельный приступ; он на протяжении четырех дней был прикован к постели, у него открылось внутреннее кровотечение, он провел четыре бессонных дня и ночи в агонии, наедине со старым ужасом, который проснулся и на этот раз уже стоял у порога. Хелен телеграфировала Люку, который и этот момент был в Атланте, отчаянно умоляя его вернуться домой как можно скорее.

С приездом сына под благотворным влиянием жизнелюбивого и полного надежд характера Люка старик несколько ожил. Они с Хелен сумели вытащить его из постели и посадили в новую инвалидную коляску, которую купили специально для этой цели. Люк вывез отца из дома погреться на ярком июньском солнце и повез по улицам города, где Гант снова увидел друзей и даже встретил нескольких знакомых, которых не встречал годами.

На следующий день Ганту, казалось, стало лучше. Он с аппетитом съел завтрак, к десяти часам встал, Люк одел его, посадил в новую коляску и снова повез кататься по улицам, чтобы старик мог погреться в ярком солнечном свете. На улицах города, где бы сын и отец ни проезжали, люди останавливались и приветствовали старика и Люка, и в усталом старом мозгу Ганта на какое-то время, может быть, забрезжил проблеск старой надежды, чувство, что он снова ожил.

— Н-н-ну, он молодцом! — певуче уверял Люк в ответ на вопрос о самочувствии отца, заданный каким-то старым другом или знакомым, прежде чем его отец имел возможность ответить. — Правда же, п-п-полковник? Г-г-господи боже! М-м-мистер П-п-паркер, да