Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Когда господин Ван увидел соседа, его круглое желтое лицо расплылось в глупой веселой улыбке; он многозначительно погрозил молодому человеку пальцем, и, издавая горловые звуки, задыхаясь и скрипя, что должно было изображать смех, сказал:

— Эй, я думаю, вечером я видеть вас с миленькой… — И тут что-то в выражении лица соседа заставило его оборвать речь на полуслове; он остановился, его круглое лицо приняло глупое, любопытное и торжественное выражение, и он неуверенным вопросительным тоном спросил: — Что вы хотеть спросить?

— Слушайте, Ван. Я только что получил телеграмму из дома. Мой отец очень болен — они думают, что он умирает. Я должен где-то раздобыть денег, чтобы немедленно отправиться домой. Мне нужно пятьдесят долларов, вы можете одолжить мне их?

Пока господин Ван слушал, его сверкающие глаза постепенно тускнели, делаясь похожими на смоляные шарики, его круглое желтое, похожее на луну лицо озарилось своего рода бесстрастным любопытством. Когда Юджин закончил, китаец одернул широкие рукава своего домашнего халата с цветочным узором, а затем с необычной формальностью в голосе сказал:

— Не будете ли вы так любезны войти? Пожалуйста.

Юноша вошел, и господин Ван, закрыв за ним дверь, повернулся, снова одернул рукава, торжественно промаршировал по комнате к великолепному столу тикового дерева, открыл маленький ящичек, достал скрученные в трубочку купюры, отделил от них две двадцатки и десятку, вернулся туда, где стоял его посетитель, с деревянным поклоном передал ему деньги (его круглое лицо при этом сохраняло такое же деревянно-бесстрастное выражение), и снова сказал:

— Пожалуйста.

Молодой человек схватил деньги и, сказав на ходу: «Спасибо, Ван, я пошлю вам деньги почтой, как только вернусь домой», побежал в свою комнату и принялся беспорядочно швырять в чемодан рубашки, носки, туалетные принадлежности, утрамбовывая их как можно плотнее. В ту же минуту, как он закончил, раздался негромкий стук в дверь, и снова показался китаец. Он прошел в комнату Юджина с той же торжественной формальностью, с которой давал соседу деньги, и, сухо и официально кланяясь, подарил Юджину два великолепных веера из павлиньих перьев, с лакированными деревянными дощечками, покрытыми красивой искусной гравировкой.

Потом Ван снова поклонился, деревянно перегнувшись в поясе, повторил: «Пожалуйста!» — повернулся и вышел из комнаты, пряча толстые руки в широких рукавах цветастого восточного халата.

Тридцать минут спустя младший Гант уже мчался на вокзал, оставив в съемном жилье на попечении миссис Мерфи большинство своих вещей: тетради, письма, книги, старые ботинки, изношенную одежду и головные уборы, тысячи страниц рукописей, содержавших «наслоения», которые он записывал в течение трех лет, — огромный и на самом деле не слишком интересный невзрачный дневник прошедших событий, выполненных задач и достигнутых целей. Вид всего этого барахла наполнял Юджина усталостью и ужасом, но колоссальная мания приобретения и накопления, бурлившая в его крови и доставшаяся ему от матери, заставляла его хранить это и не выкидывать.

Вот так он и покинул Кембридж, и всю ту жизнь, в которой он варился в течение двух лет; мгновенно вспомнив былое, втянувшись посредством безжалостной руки смерти обратно в прежнюю жизнь, которая за это время стала странной и чужой, как сон. Это было во второй половине июня, как раз за день-два до начала торжественной церемонии вручения дипломов в университете. В этом году ему как раз сказали о том, что он теперь имеет право на соискание ученой степени магистра — степени, которой он никогда не желал и не считал, что он ее заработал. И в это же самое время, он ждал формальных экзаменов, после которых он мог получить степень — ждал скорее из-за своей общей нерешительности и непонимания своих будущих целей, чем по какой-то другой причине. И тут пришла телеграмма. Теперь, с взрывной внезапностью, цель была сформулирована и решена для него, и со старым, хорошо знакомым чувством недоумения Юджин смотрел на последние два года своей жизни и спрашивал себя, почему вообще он приехал, зачем он здесь, к какой цели он ощупью двигался: все, что он должен был «продемонстрировать» за эти годы ярости, борьбы, бездомности и голода, было неким успехом в академической науке, к которому он не стремился и который он на самом деле совершенно не ценил.

И именно в таком настроении он оставил Кембридж. Ночью пошел дождь, и к моменту отъезда Юджина превратился в настоящий ливень. Веселые декоративные флажки и китайские фонарики, которыми был украшен двор Гарварда, тут же приобрели плачевный вид, а часть их вообще смыло. Так что, пока он мчался к станции на такси, улицы Кембриджа и старые, узкие, извилистые, прекрасно знакомые Юджину переулки Бостона совершенно опустели — на них были видны только огромные лужи, отражающие свет, и сверкающие ленты потоков, гонимых бурей.

Когда он добрался до Южного вокзала, у него осталось только пять минут, чтобы купить билет и попасть на свой поезд. Несмотря на беснующуюся бурю и поздний час, великолепная станция, которая в то время — еще до того, как более поздние «улучшения» превратили ее в сплошной блестящий стерильный мир кафеля и мрамора, — была одним из самых захватывающих и красивых мест в мире, как обычно, была забита толпами людей, вечно спешивших на пути через множество огромных железнодорожных станций Америки, и никакая ярость бури не могла их остановить.

Колоссальное грязно-цементное пространство главного вестибюля вокзала, за пределами которого ездили поезда, как обычно, было наполнено острым, едким, сильным возбуждающим запахом дыма двигателей поездов. А за воротами, на десятках рельсов, огромные машины, пассивные, ждущие, мягко мурлыкали, как кошки, слегка задыхаясь, распространяя горячую угрозу своей огромной мощью. Дым от двигателей поднимался прямо вверх развевающимися перьями, расползался под арочными сводами, распространяясь туманными клубами по огромным пространствам грязных ангаров. А рядом с локомотивами можно было видеть здоровенные, затянутые в джинсовые комбинезоны фигуры инженеров, держащих в руках пылающие факелы и банки с маслом: они заглядывали во внутренности и тщательно исследовали блестящие фланцы и огромные поршни колес размером выше их собственного роста. И всегда, вечно, в огромном цементном вестибюле и у платформ, рядом с мощными тщательно ухоженными, застывшими в ожидании поездами накатывали волны путешественников. Они проходили мимо. Мимо в их вечных изменениях, вечной суете, путешествующие и возвращающиеся — волны скорости, пространства, движения, утра, городов и новых земель.

И оказавшись в ловушке под сводами этих огромных грязных ангаров, Юджин снова слушал приглушенный звук времени — звук отдаленный и вечный, вычлененный из всех