Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Ну, если какой человек и может сделать это, У. О., как раз и есть такой человек. Я видел его порой в такие моменты, когда я думал, что он вот-вот испустит последний вздох, но он каждый раз выкарабкивался. Я всегда говорил, — продолжал он четко и с выражением какой-то особой смертельной прямоты на маленьком и почти высохшем лице, — что в Ганте на самом деле больше жизненной силы, чем в любых других двух людях, которых я когда-либо знал: ему доводилось выкарабкиваться и из худших передряг, чем эта, и он может сделать это снова.

Он несколько секунд помолчал, потом вдруг его маленькое лицо исказила гримаса, сделавшая его похожим на животное: какое-то выражение почти дикой свирепости и в то же время смертельной и неукротимой энергии.

Еще более удивительным и тревожным было наличие этих четырех старших членов семьи Пентлендов, которые вдруг собрались в холле дома его матери. Пока они стояли и разговаривали: Элиза, привычно сложившая руки в замок на талии; Уилл, как обычно, занятый своими ногтями; Джим, внимательно слушающий все, что говорят вокруг (его жесткое, чем-то похожее на свиное рыло лицо и маленькие глаза время от времени морщились, искажались сильной непроизвольной гримасой), и Крокетт, самый приятный, румяный, легкий по характеру и мечтательный из всех, говорящий протяжно и негромко, время от времени поглаживающий мягкие карие усы в тихой задумчивости. Люк не мог даже припомнить, когда он еще видел их всех вместе в одно и то же время, с поразительно очевидной и удивительной загадкой их единства и в то же время разнообразия.

Что это было? Некое неопределенное «племенное» сходство, которое столь безошибочно объединяло этих людей. Никто не мог объяснить его: было бы трудно найти четырех человек, более различных по внешности, с более ярко выраженными индивидуальными качествами. И все-таки как бы то ни было — то ли какая-то химия крови и характера, то ли, возможно, какая-то неуловимая физическая идентичность (широкий мясистый нос, задумчиво поджатые губы, плоские широкие щеки), или энергия мощного, концентрированного эгоизма — их родство друг с другом было удивительно и мгновенно заметно.

XXX

Каким-то любопытным и неописуемым образом все люди, стоявшие в холле, тут же поделились на две группы: в одной были более богатые горожане, «сливки общества», такие как братья Уильям, Джеймс и Крокет Пентленды, мистер Сладер и Элиза; они стояли кучкой возле парадного входа, ведя серьезную беседу. В другой были рабочие, которые хорошо знали Ганта и работали под его началом или вместе с ним, такие как ювелир Жаннадо, старик Алек Рамзи, Саул Гаджер (оба камнерезы), племянник Ганта Олли Гант, лепщик из гипса, сантехник Эрнест Пегрэм и Майк Фогарти, строительный подрядчик, который был, наверное, самым близким другом Ганта, — эта группа состояла из людей, которые всю жизнь упорно и тяжело работали руками, и на самом деле как раз они-то и знали Ганта-камнереза лучше всего. Они стояли в стороне от тех известных и богатых людей, которые так доброжелательно и серьезно говорили сейчас с Элизой.

И в этом бессознательном разделении, в атмосфере скованности, смутного беспокойства и неловкого молчания, которое так очевидно проступило на лицах этих рабочих, стоявших в холле, одетых в «парадную одежду», нервно теребящих свои шляпы крупными сильными руками, было что-то такое ужасно трогательное. У этих людей был именно такой вид, какой всегда бывает у рабочих во всем мире, когда они неожиданно оказываются рядом, и в некоей иллюзии «социальной близости» со своими работодателями или с членами правящего класса.

И Хелен, выйдя в этот момент из комнаты отца в холл, вдруг резко увидела и почувствовала это разделение между двумя группами людей, которое она никогда раньше не чувствовала и не замечала; резкое настолько, как если бы пространство между ними разрезали ножом.

И, надо признать, ее первый порыв был недостойным: инстинктивное желание приблизиться к более «важной» группе, чтобы хоть на время соединить свою жизнь с жизнью этих «влиятельных» людей, которые представляли для нее «высший» социальный уровень. Она обнаружила, что уже идет к группе богатых и известных людей у парадной двери и отдаляется от группы рабочих, которые на самом деле были лучшими друзьями Ганта.

Но, видя кирпично-красное лицо Алека Рамзи, гороподобную фигуру Майка Фогарти, внезапно, с чувством недоверия и почти испуганного осознания истины она подумала: «Но… но… почему же… эти люди действительно его самые близкие друзья… не богатые люди, как дядя Уилл, или дядя Джим, или даже мистер Сладер, а такие люди, как Майк Фогарти… и Жаннадо… и мистер Дункан… и Алек Рамзи… и Эрнест Пегрэм… и Олли Гант… но… но… боже мой, нет! — подумала она, почти отчаянно. — Безусловно, они не самые его близкие друзья — ну, почему же… конечно, они порядочные люди, они честные люди, но ведь они всего лишь простые… я всегда считала их просто рабочими… и… и… Боже мой! — думала она, с тем страшным чувством неприятного открытия, которое приходит к нам, когда мы вдруг видим себя так, как нас видят другие, — неужели ты думаешь, что именно так люди в этом городе думают о папе? Как ты думаешь, неужели они всегда думали о нем, только как о простом рабочем человеке, — о нет! Ну конечно нет! — продолжала она нетерпеливо, стараясь побыстрее выкинуть тревожную мысль из головы. — Папа не просто рабочий — папа деловой человек, деловой человек с хорошей репутацией в нашем местном обществе. Папа всегда владел собственностью, с тех самых пор как он приехал сюда, он всегда имел собственную мастерскую, — Хелен не понравилось чересчур простецкое звучание слова „мастерская“, и мысленно она поспешно поправилась, поменяв это слово на „площадь“, — у него всегда были его собственные производственные площади, в центре города, и он… он создавал рабочие места для других людей. Он… он… — о, конечно нет! — папа отличается от таких людей, как Эрнест Пегрэм, и Олли, и Жаннадо, и Алек Рамзи… Ну ведь правда же, они просто рабочие, они работают руками, просто обычный лепщик из гипса Олли и… и… Мистер Рамзи, он ведь не кто иной, как простой камнерез».

Но тихий настойчивый голос внутри нее сказал очень, очень спокойно: «А твой отец?»

И вдруг Хелен вспомнила большие руки Ганта, такие мощные, такие сильные, и как они теперь тихо лежали рядом с ним на кровати, живые и не умирающие, даже когда остальная часть его умирала… И она вспомнила все