Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Говорит, мол, никто так не умеет приготовить курицу, как твоя мать. Потянулся и похлопал меня по руке, знаешь ли. Говорит, мол, вот что я тебе скажу, нет никого, кто может так превосходно приготовить курицу, как твоя мать… Я уверена, что он специально хотел дать мне знать, сказать мне, и вот он говорит, мол, вы все остальные хорошо ко мне относились, и Хелен — хороший повар, но никто не умеет так готовить, как твоя мать…

— Ох, ну, ну, ну! — сказала Хелен, которая, неуверенно смеясь, последовала за матерью и тоже вышла из комнаты, когда Элиза бросилась вон: дочь схватила мать за руки и нежно встряхнула. — О, силы небесные! Бош! Ты не должна продолжать в том же духе! Ты не должна воспринимать это так! Ну что ты, он же будет в порядке! — вскрикнула она искренне, от всей души и снова встряхнула Элизу. — Папа будет в порядке! Ну почему ты плачешь? — засмеялась она. — Он теперь поправится, разве ты не понимаешь?

И Элиза какое-то время не могла ничего говорить, а только продолжала улыбаться своей дрожащей и неестественной улыбкой, качая головой, и ее глаза были слепы от слез.

— Вот что я тебе скажу, — прошептала она, — было что-то в этом такое… знаешь ли, как он это сказал, говорит: «Нет никого, кто может сравниться с твоей матерью», было что-то в том, как он это сказал! Бедняга, говорит: «Никто из вас, из остальных, не может приготовить так, как она!» — и еще: «Вот что я скажу тебе, это был действительно хороший цыпленок…» Бедняга! Это было даже не столько то, что он сказал, как то, как он это сказал — что-то в этих словах, что пронзило меня, как нож, я тебе говорю, так и было!

— Ох, ну, ну, ну! — закричала Хелен снова, смеясь.

Но и у нее самой глаза были на мокром месте, и то горькое, недоброе собственничество по отношению к отцу, которое в некотором роде удалило Элизу от Ганта, вдруг исчезло. В тот момент она почувствовала такую привязанность к своей матери, которую она никогда не чувствовала раньше, глубокую безымянную жалость и нежность.

«Ну, — подумала она, — я думаю, что это почти все, что у нее было хорошего от отца, но я рада, что у нее это петь и что она будет это помнить. Я рада, что он это скачал: она всегда будет теперь думать об этом, и это будет ее поддерживать».

И Гант лежал, глядя из этой бездонной глубины смерти и тишины, и его крупные, живые и мощные руки спокойно лежали, вытянутые вдоль тела, полные огромной дремлющей силы.

XXXII

В ту ночь Гант заснул около часа, и ему приснилось, что он шел по дороге, ведущей к пастбищу Спенглера. И хотя он не ходил по этой дороге вот уже в течение пятидесяти лет, все там было таким же свежим, зеленым, живым и знакомым, как и всегда на его памяти. Он вышел на дорогу от фермы Шефера и прошел мимо (по левую руку от него) маленького белого каркасного здании церкви Объединенных братьев во Христе, а потом мимо кладбища около церкви, где были похоронены его друзья и семья. С дороги он мог видеть ряд семейных надгробий, которые он сам же вырезал и устанавливал после того, как вернулся, закончив свое ученичество в Балтиморе. Надгробные камни были все похожи друг на друга: высокие плоские мраморные плиты с традиционными закругленными верхушками. Под одним лежала его сестра Сьюзан, которая умерла в младенчестве, под другим — сестра Олдама, которая умерла во время родов, когда была война, под третьим — муж Олдамы, молодой фермер по имени Джейк Ленц, который был убит в Чанселорсвилле, под еще одним — муж старшей систры Ганта, Августы, человек по имени Мартин, который был фотографом-путешественником и умер вскоре после войны, и, наконец, под последним — отец Ганта. Поскольку там не было камней для его братьев Джорджа, Элмера и Джона, а также матери и Августы, Гант понял, что ему снится то время, когда он был еще молод и только недавно приехал домой. Камни, которые он поставил, выглядели белыми и новыми, и он знал, что в правом нижнем углу каждого надгробия он вырезал свое собственное имя: У. О. Гант.

Это было прекрасное утро в начале мая, и все было таким очаровательным, зеленым, и хорошо знакомым Ганту. Кладбище заросло густой зеленой травой, и все пространство вокруг кладбища и церкви было покрыто ни с чем не сравнимым нежным зеленым бархатом молодой пшеницы. И Ганту опять пришла в голову мысль, как и тысячу раз прежде, что пшеница вокруг кладбища выглядела ярче и богаче, чем любая другая пшеница, которую он когда-либо видел. По правую руку от него простирались огромные поля фермы Шефера, некоторые уже покрытые богатым ковром молодой зеленой пшеницы, а некоторые только распаханные, демонстрирующие широкие бронзово-красные полоски благородной, плодородной, разбухшей почвы. А за его спиной, на просторной зыби земли, нависая над этой прелестной пасторальной сценой всем величием своего несравненного размера, стоял огромный красный амбар Якоба Шефера, и справа от него аккуратный кирпичный дом с белыми оконными рамами, белый частокол из штакетника, зеленый двор с цветами, кустами сирени и высокими густыми кронами кленовых деревьев. За домом вздымался холм, и растущий на нем лес покрылся свежей майской зеленью, еще дымной, нежной и молодой, полной золотисто-желтой магии едва распустившейся листвы. Перед лесом был разбит яблоневый сад, на полпути вверх по склону, стоявший во всем своем невероятном, густом цветущем великолепии.

И на зеленеющих деревьях птицы пели свои песни, трава была густа и покрыта плотным ковром славных золотых одуванчиков, и вокруг творились тысячи магических вещей, которые никогда невозможно поймать и запечатлеть. Спустившись ниже церкви, Гант прошел мимо старого каркасного дома, где жил Элли Спенглер, церковный ключник, там тоже позади дома стояли яблони, все в цвету, а сам дом был шаткий, некрашеный и ветхий, как и всегда, и он подумал: «Интересно, гудит ли еще внутри кухни миллион залетевших туда мух, и есть ли там сейчас братья Элли, недоумки Джим и Вилли?» И в тот самый момент, когда он покачал головой и подумал: «Бедный Элли!» — как он думал об этом раньше много раз, открылась задняя дверь дома, и Вилли Спенглер, мужчина за тридцать, в комбинезоне, с мягким, глупым, бессмысленным лицом, вприпрыжку сбежал вниз по двору к нему, раскидывая руки в буйном приветствии и крича