Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

она и все дети были уже в постели… как она слышала его шепот, чтобы ты и Уэс молчали и вели себя спокойно… как она слышала, что вы все буквально ползком поднялись вверх по лестнице, и как он пришел на цыпочках в комнату, как будто ничего не случилось, и положил часы на кровать — я думаю, в них было разбито стекло, — надеясь, что она увидит их, когда проснется утром, и не станет ругать его за то, что так припозднился…

— Да, — сказал Гант, продолжая слушать со слабой внимательной усмешкой, — и вот тут-то часы начали бить!

— О да! Вот так! — вскричала Элиза, положив палец на широкое крыло носа. — Я помню, она так смеялась по этому поводу, когда рассказывала это мне… Она сказала, что все вы выглядели так испуганно и глупо, когда часы начали бить, что она даже не стала ругать твоего отца.

И Гант, слабо ухмыляясь, снова издал тихий скрипучий смешок и пробормотал нечто похожее на: «О господи! Да, так все и было. Бедняга!»

— Подумать только, — посетовала Элиза, — что у твоего отца хватило ума сотворить такую вещь — лечь прямо там в снегу и уснуть, в то время как двое его детей смотрели на него! И я знаю с ее слов, что на следующий день она стала расспрашивать тебя и Уэса, и я думаю, стала ругать вас за то, что вы не могли лучше позаботиться о ее муже. А ты тогда сказал ей: «Ну, мама, я думал, что с нами все будет в порядке. Я все шел и шел прямо по его следам, ведь я думал, что он знал дорогу». И она сказала, что у нее сердце кровью обливалось и она не смогла ругать тебя после этого — бедный ребенок, ведь тебе было тогда всего только восемь или девять лет, и ты думал, как несмышленый малыш, что раз ты идешь по следам отца, то, значит, все будет хорошо!

— Да, — снова сказал Гант со слабой усмешкой, — я, как мог, старался шагать пошире, чтобы ставить ноги в следы отца, это было все, что я мог делать, чтобы не отставать от него… Ах господи, — сказал он, а потом добавил слабым тихим голосом: — Как хорошо, оказывается, я помню все это. Это была та самая зима, перед тем как он умер.

— И те старые часы служат нашей семье с тех пор, — сказала Элиза. — Это ведь те самые часы, что стоят на каминной полке, сэр, по крайней мере, они были у нас всегда, все время, что я знаю тебя, и я думаю, задолго до того, — поскольку я знаю, ты сказал мне, что привез их на Юг с собой из дома. Ох, этим часам должно быть шестьдесят, а то и семьдесят лет — надо же как время летит!

— Да, — сказал Гант, — так и есть.

И снова он молчал и лежал так спокойно и неподвижно, что в комнате не раздавалось ни звука, кроме его слабого затрудненного дыхания, шелеста занавесок, колеблимых прохладным ночным ветерком, и четкого тиканья старых деревянных часов. Она было уже подумала, что Гант, наверное, снова уснул, но тут он заговорил тем же далеким и отстраненным голосом, что и раньше:

— Элиза, — сказал он, и при звуке этого непривычного слова, этого имени, которым он называл ее только два раза за сорок лет, ее белое лицо с усталыми карими глазами повернулось к нему с испуганным видом, как у затравленного зверька, — Элиза, — тихо сказал он, — ты прожила тяжелую жизнь со мной; да, тебе тяжело пришлось. Я хочу тебе сказать, что мне стыдно и я прошу прощения.

И прежде, чем она, шокированная, удивленная, смогла отойти от оцепенения, он поднял свою крупную, сильную правую руку и мягко положил на ее руку. Несколько секунд она сидела выпрямившись, потрясенная, будто замороженная, с выражением ужаса в глазах, будто ее сердце остановилось. На ее губах застыла бледная, дрожащая, неуверенная глуповатая улыбка. Потом она попыталась убрать руку неуклюжим движением и заговорила, заикаясь, преодолевая смущения: «Ах-х, ну ладно, теперь, мистер Гант. Ну, теперь, я думаю…» — и вдруг эти несколько простых слов сожаления и симпатии сделали то, что не смогло сделать все насилие, оскорбления, пьянство и беды на протяжении сорока лет. Она вырвала свою руку, как будто внезапно раненная, лицо ее вдруг исказилось жалкой гримасой скорби, которая присуща женщинам от начала времен в моменты горя, и, как ребенок, начала быстро и яростно тереть кулаками зажмуренные глаза — она опустила голову и горько разрыдалась.

— Это была тяжелая жизнь, да, мистер Гант, — прошептала она, — тяжелая жизнь, конечно… Дело было даже не в твоей ругани и пьянстве, к этому-то я привыкла… Я думаю, я была всего лишь невинной, не знающей жизни девушкой, когда встретила тебя, и я предполагаю, — продолжала она с горьким юмором, — я совсем не знала, что такое семейная жизнь… Но я могла бы, в общем, все стерпеть… все те оскорбления и плохие слова, которыми ты обзывал меня, когда я в очередной раз была беременна… Но вот то, что ты сказал, когда Гровер умер… как ты обвинил меня в том, что я, мол, несу ответственность за его смерть, потому что я взяла детей на ярмарку в Сент-Луис, — и при этих словах как будто старая рваная рана снова открылась и начала кровоточить, и Элиза заплакала хрипло, резко, с горечью. — Это было худшее время в моей жизни, иногда я молилась Богу, просила его сделать так, чтобы я не просыпалась больше. Он был такой хороший мальчик, мистер Гант, лучший из всех; как они потом написали в газете, у него был разум, как у человека вдвое старше его… Каким-то образом он буквально стал частью меня, я ожидала, что он поведет всех остальных за собой. Когда он умер, казалось, вся моя жизнь, вся жизнь нашей семьи кончилась… И то, что ты сказал, будто я… — ее голос дрогнул, понизился до шепота, а потом замер: она жалким, скорбным жестом вытерла глаза рукавом своей старой поношенной кофты, а потом, уже стыдясь своих слез, поспешно сказала: — Не то чтобы я во всем обвиняла тебя, мистер Гант… Я считаю, что мы оба были виноваты… мы оба были виноваты, да… если бы мне Господь дал возможность прожить жизнь еще раз, я знаю, что я бы справилась лучше! Но я была так молода и неопытна, когда я встретила тебя, мистер Гант… ничего не