Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

У нее перехватило дыхание, хриплый, царапающий ком в горле вырвался наружу нервными рыданиями; казалось, ее сердце перестало биться и все ее жизненные силы были парализованы; но она выскочила из постели таким стремительным движением, что старые пружины загремели, пробежала по задней веранде, как смерч, в одно мгновение; и через секунду уже стояла в дверях с видом человека, который был внезапно остановлен выстрелом в сердце, глядя на молчаливую кучку людей и тело на кровати тупым напряженным взглядом, полным недоверия и ужаса.

Все это время, хотя она сама не понимала этого, ее дыхание вырывалось из легких хриплыми короткими всхлипами, крупное ширококостное лицо приобрело выражение, полное тоски и удивления, рот был полуоткрыт, так что большой подбородок свисал вниз; и в тот момент, как они обратились к ней, она начала стонать; «Ох, ох, ох, о-о-ox!» — так же бессознательно, как человек, который получил сильный удар под дых. Потом она широко открыла рот, издала хриплый крик — не горя, но потери — и бросилась вперед, как сумасшедшая. Они пытались остановить ее, удержать, но Хелен отбросила всех, как если бы они были тряпичными куклами, и упала на распростертое на кровати тело, разразившись отчаянным бредом:

— О, папа, папа… Почему они мне не сказали?.. Почему они не дали мне знать?.. Почему они не позвали меня?.. О, папа, папа, папа!.. Мертв, мертв, мертв… И они не сказали мне… они не дали мне знать… они позволили тебе умереть… а меня не было здесь!.. Меня не было здесь! — она все плакала и плакала, жестко, страшно, горько, раскачиваясь взад и вперед, обнимая мертвеца своими большими руками и продолжая стонать. — Они не сказали мне… они позволили тебе умереть без меня… Меня не было здесь… Меня не было здесь…

И даже когда они подняли ее с постели и отодрали ее руки от мертвого тела, которое Хелен стиснула в последнем отчаянном объятии, она все еще продолжала стонать, как безумная, будто разговаривая с трупом и не обращая внимания на присутствие живых людей вокруг.

— Они не сказали мне… они не сказали мне… Они позволили тебе умереть здесь в одиночестве… а меня не было здесь… меня не было здесь!

Все женщины, кроме Бесси Гант, теперь начали истерически рыдать, больше от шока и нервного истощения, чем от горя. Одна Бесси Гант осталась невозмутимой, и они все услышали ее голос, резкий, холодный, безапелляционный: сиделка пыталась вернуть порядок и спокойствие в эту ужасную сцену:

— А ну, выметайтесь отсюда — все! Никто из вас ничего больше не может сейчас сделать, я позабочусь обо всем остальном!.. Выметайтесь сейчас же… Я не собираюсь смотреть, как вы тут толпитесь в комнате, когда мне нужно сделать столько работы… Хелен, а ты иди и еще немного поспи… Ты будешь чувствовать себя лучше утром.

— Они не сказали мне! Они не сказали мне, — Хелен повернулась и тупо уставилась на Бесси Гант бессмысленными блестящими глазами. — Разве вы не можете совсем ничего больше сделать? Где Макгайр? Кто-нибудь позвал его?

— Нет, — резко и сердито сказала сиделка, — и никто не собирается. И вы не будете вытаскивать человека из постели среди ночи, когда уже ничего нельзя сделать… Убирайтесь же отсюда, сейчас же, все вы, — она начала толкать их к двери, будто стадо баранов. — Не беспокойте и не отвлекайте меня… Ступайте куда-нибудь — куда угодно — да хоть напейтесь, черт возьми, только не возвращайтесь сюда!

Весь дом ожил в нервном напряжении. Покойник, лежащий у себя в комнате в гротескной, скрюченной позе, был позабыт. Один из жильцов Элизы, человек по имени Гилмер, который жил в этом доме уже в течение многих лет, проснулся, вышел и раздобыл где-то галлон кукурузного виски; все много пили и хорошенько опьянели; когда пришли люди из похоронного бюро, чтобы унести Ганта, ни один из членов семьи не присутствовал. Никто не видел этого. Все они были на кухне: сидели вокруг разбитого старого кухонного стола Элизы с бутылкой виски на столе, пили и разговаривали всю ночь до рассвета.

XXXIV

В то утро, когда были похороны Ганта, дом наполнился людьми, которые знали его, и воздух стал сладким от приторного аромата похоронных венков и букетов: лилий, роз, гвоздик. Гроб Ганта был просто завален цветами; но в самом центре был помещен сделанный со странной и приковывающей внимание простотой небольшой венок из лавровых листьев. К венку была пришпилена небольшая карточка, на которой было написано: «Хью Макгайр».

И люди, проходящие мимо гроба, молчали и смотрели на надпись с чувством невыразимого удивления. Элиза тоже несколько секунд постояла, глядя на венок, сложив руки на животе, а затем отвернулась, быстро качая головой, коротко, судорожно поморщившись и поджав губы, а потом сказала Хелен вполголоса:

— Вот что я тебе скажу: это так необычно, когда начинаешь думать обо всем этом — вызывает такое странное чувство. Я говорю тебе, именно так оно и есть!

И Элиза выразила в этих расплывчатых словах чувства, которые, пожалуй, испытывал каждый, кто видел пенок. Потому что Хью Макгайр был найден мертвым у себя в больнице за столом в шесть часов утра, и новости об этом уже распространились по всему городу, и теперь, когда люди видели венок в гробу Ганта, возникало что-то такое в их сердцах, чего они не могли описать словами.

Гант лежал в своем прекрасном дорогом гробу, и его большие руки были спокойно сложены на груди. Позже Юджин Гант всю жизнь не мог забыть руки отца. Они были самыми большими, самыми мощными и тем не менее самыми изящными и красивыми руками, которые он когда-либо видел. И хотя большая правая рука Ганта-старшего была сильно искалечена и с трудом могла двигаться после приступа острого ревматизма, случившегося за десять лет до его смерти, и он уже не восстановил в полной мере ее подвижность и с этого времени мог держать большой деревянный молоток, который используют камнерезы, только лишь неуклюже зажав его между большим пальцем и почти не двигающимися остальными, — его руки никогда не теряли своей мощнейшей силы, красоты и изящества.

Руки Ганта придавали бесконечному затягиванию его то ли жизни, то ли смерти суровый ужас, которого в противном случае его родственники бы не испытывали. Потому что, хотя его мощное худое тело ослабло и скорчилось от разрушительного действия рака, который пожирал его, так что вскоре он превратился в слабую, жалкую тень себя прежнего, — его