Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

И Гант снова помолчал несколько мгновений, дыша тяжело и хрипло, положив руки, полные колоссальной скрытой силы, на одеяло. Потом он тихо сказал:

— А где Бахус?

— А? Кто это? — резко и немного испуганно спросила Элиза, — Бахус? Ты имеешь в виду дядю Бахуса?

— Да, — сказал Гант.

— Пф! Что такое, мистер Гант! — вскричала Элиза, смеясь.

На какой-то момент она было испугалась и подумала, что его разум помутился, но взгляд в его умиротворенные глаза и спокойное здравомыслие его тихого голоса успокоили ее.

— Пф! — повторила она, приложив палец к широкому крылу носа и, лукаво посмеиваясь, сказала: — Должно быть, тебе снилось что-то очень странное!

— Так он здесь?

— Ну что ж такое, клянусь, мистер Гант! — снова вскричала она. — Что же это творится с твоим рассудком? Ты же знаешь, что дядя Бахус живет далеко на западе, в штате Орегон; уж десять лет прошло с тех пор, как он последний раз приезжал домой, в то лето, когда мы все собирались вместе в Геттисберге.

— Да, — сказал Гант, — я помню.

И он снова замолчал, глядя вверх в полутьме, а его руки покоились поверх одеяла: он дышал немного хрипло, но не болезненно. Элиза сидела в кресле, наблюдая № ним, сцепив руки на животе, поджав задумчиво губы; и ее глазах застыл непонимающий, озадаченный взгляд. «Интересно мне было бы знать, что навело его на такие мысли? — думала она. — Интересно, что заставило его думать о Бахусе? Ведь его рассудок не помутился, я в этим совершенно уверена. Он знает, что он делает, не хуже меня, мне кажется, что ему, должно быть, приснилось, что Бахус был здесь, но это, конечно, странно, что он вот так об этом спрашивает».

Гант лежал настолько тихо, что Элиза было подумала, что он, возможно, снова заснул: совершенно неподвижный, глядя застывшим взглядом вверх, в полумраке комнаты, положив огромные спокойные руки по бокам от себя. Но вдруг он снова удивил ее, заговорив таким тихим, почти неслышным голосом, как будто разговаривал сам с собой.

— Отец умер за год до начала войны, — сказал он, — когда мне было девять лет. Я не очень хорошо знал его. Я думаю, мама с трудом переносила все это. Нас, детей, было семеро — и ничего, кроме жилья, и то там было так мало места, чтобы жить, — и некоторые из нас слишком маленькие, чтобы хоть в чем-то помочь ей, и Джордж на войне. Она была с нами очень жесткой иногда, но я думаю, это оттого, что она с трудом переносила все это. Это было трудное время для всех нас, — пробормотал он, — скажу тебе, очень трудное.

— Да, — согласилась Элиза, — я думаю, ты прав. Я знаю, она говорила мне — мне довелось поболтать с ней, помнишь, тогда, когда мы поехали туда на наш медовый месяц, — вот так! Вот что я делала! — тихонько вскрикнула она, тронув пальцем широкое крыло своего носа тем лукавым жестом, который она так часто употребляла. — Это было все, что я могла порой сделать, чтобы сохранить серьезное выражение лица, — ну, ты ведь помнишь, как она имела обыкновение говорить… и выражения, которые она использовала — ох! — как скажет, хоть стой хоть падай, знаешь ли. Иногда я вынуждена была отворачиваться в сторону, чтобы она не видела, как я смеюсь. Говорила порой, знаешь ли: «Я осталась вдовой с семью детьми и одна воспитывала их, но я никогда не брала подачек ни от кого: как я всегда говорила, я всю жизнь ползала под брюхом у собаки; теперь я думаю, что могу, наконец, оседлать ее спину» — вот так она мне говорила.

— Да, — сказал Гант с легкой улыбкой, — я тоже много раз слышал, как она это говорила.

— Но она сказала это тогда, знаешь ли, — продолжала Элиза, объясняя, — насчет твоего отца, и как он тяжело трудился на ферме всю свою жизнь и умер — ну, я думаю, ты бы назвал это — от злоупотребления.

— Да, — сказал Гант, — что-то в этом роде.

— И, — задумчиво продолжала Элиза, — я никогда не расспрашивала ее — я, конечно, не хотела никоим образом смутить ее, — но я думаю, судя пр ее словам, он, возможно, был… ну, я полагаю, можно сказать, что он был сильно пьющим.

— Да, — сказал Гант, — я тоже предполагаю, что он был таким.

— И я знаю, что она сказала это про него, — сказала Элиза, опять рассмеявшись и касаясь пальцем края широкого крыла носа с хитрым выражением, — насчет того случая, когда он отправился в близлежащий городок — это была Брантс-Милл, Мельница Бранта, я полагаю, — а она очень боялась, что он там напьется, так что послала тебя и Уэса как бы присмотреть за ним и проследить, чтобы он вернулся домой. И когда он встретился там с какими-то своими приятелями и, конечно, я думаю, хорошенько выпил, и очень задержался, тогда, я думаю, он испугался, что она отругает его, когда он вернется, и из-за этого он купил часы — это те самые часы, что сейчас стоят на каминной полке, мистер Гант; вот именно тогда он купил эти часы, точно тогда. — Я предполагаю, что он думал, что этот подарок сможет успокоить ее, когда она начнет ругать его за то, что он пьян и пришел поздно.

— Да, — подтвердил Гант, который слушал, не двигаясь, глядя в потолок, с легкой усмешкой, застывшей в уголках рта, — я хорошо помню эту историю, все было действительно именно так.

— А потом, — продолжала пересказывать Элиза, — он заблудился и сбился с дороги домой — шел сильный снег, и, полагаю, уже темнело, а он был пьян, — и, вместо того чтобы повернуть на дорогу, ведущую к вам, он продолжал идти, пока не прошел ферму Джейка Шефера, и, я думаю, Уэс и ты, бедный ребенок, шли за ним, пока он вел вас, думая, что все в порядке. А когда он понял свою ошибку, он сказал, что очень устал и ему надо немного отдохнуть и — клянусь тебе! — кто бы мог подумать, что ему придет в голову сделать такое, — сказала Элиза, опять смеясь, — он улегся прямо на снег, сэр, бросил часы рядом с собой и заснул!

— Да, — сказал Гант, — а часы из-за этого сломались.

— Ага, — подтвердила Элиза, — об этом она мне сказала тоже. И как она услышала, что вы все пришли домой тихо-тихо около девяти часов вечера, когда