Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Нет, не то чтобы он был старый, — сказала она, — ему ведь было только тридцать три, — но он выглядел старым — его манеры были стариковские, ведь он столько жил среди пожилых людей. Тьфу ты, господи, — продолжала она, слегка морщась и слабо улыбаясь, — если кто-нибудь сказал мне тем вечером, когда я наблюдала его сидящим там с Лидией и старой миссис Мейсон, — это было в тот самый день, когда они переехали в дом, и в тот вечер он давал большой обед, и Лидия была еще жива, и, кстати, она была на десять лет старше, чем он, и, возможно, именно в этом было дело, — но я как-то вдруг начала изучать его пристально, когда он сидел там; конечно, он устал, и был вымотан, и впал в депрессию, и беспокойство по поводу всей этой беды, что ему пришлось пережить в Сиднее, прежде чем он приехал сюда… Он там потерял все, и он знал, что Лидия умирает, и это сводило его с ума, но во всяком случае, он выглядел старым, тонкий, как грабли, знаешь ли, и желтый, и вымотанный, и с этими стариковскими манерами, которые он приобрел, я думаю, общаясь с Лидией, и старой миссис Мейсон, и другими людьми в возрасте. Но во всяком случае, я просто изучала его, когда он сидел там с ними, и сказала ему: «Ну, вы уже немолоды, конечно, не так ли?» Пф! Да если бы кто-нибудь сказал мне тем вечером, что потом я выйду за этого человека замуж, я бы посмеялась над ним, я бы посчитала, что мне предлагают выйти замуж за старика. И это именно то, что многие люди подумали, сэр, когда по городу начали распространяться новости, что я таки собираюсь выйти за него замуж. Я помню, Марта Паттон примчалась ко мне, радостная и запыхавшаяся, и сказала: «Элиза! Ну ты же не собираешься выходить замуж за этого старика — ну скажи, что не собираешься!» Понимаешь, все его манеры были стариковские, он выглядел как старый человек, одет был как старый человек, действовал как старый человек — все, что он делал, было старое! И всегда было, казалось, что-то этакое странное и старое в нем, и было такое ощущение, что он всегда был таким, и таким родился.

И именно в это время Элиза встретила его, увидела его впервые, и стала называть «мистер Гант»; очень высокий, худой, мертвенно-бледный мужчина, с лицом суровым, грустным, с вечной печатью забот, с тонкими свисающими усами, светлыми волосами и холодно-серыми пристальными глазами.

— Ну, он ведь был не так стар, знаешь ли, — ему было всего тридцать три, — но он выглядел старым, он действовал как старик, его манеры были стариковские, он столько прожил среди людей в возрасте, что сам казался старше, чем был на самом деле, — и я думала о нем как о старике.

Вот таков был «мистер Гант» в тридцать три, и с тех пор, хотя его финансовое состояние и положение в обществе улучшились, его характер мало изменился. И теперь Хелен, увидев всех этих рабочих, которые знали, любили и уважали его, а теперь пришли, чтобы увидеть его снова в последний раз перед смертью, — внезапно поняла причину его одиночества, причину, по которой так мало людей — и менее всего его жена — когда-либо осмеливались обращаться к нему по имени. И с быстрым и пронзительным откровением его слова, которые он бормотал, которые она слышала от него тысячи раз, когда он говорил о своем детстве: «Мы пережили трудные времена тогда, я говорю тебе: действительно трудные», — теперь вернулись к ней с невыразимой остротой нового понимания. Впервые она поняла, что он на самом деле имел в виду. И вдруг с той же быстрой и безымянной жалостью она вспомнила все фотографии своего отца в детстве и юности, которые она когда-либо видела. Их сохранилось буквально пять-шесть штук в большом семейном альбоме вместе с фотографиями их с Элизой собственной семьи: это были маленькие дагерротипы пятидесятилетней давности, в узких рамках из выцветшего плюша, со стеклянными крышками, с едва заметными пятнами бледно-розовой краски, при помощи которой фотографы более раннего времени пытались вдохнуть некое подобие жизни в неестественные желтые оттенки своих фотографий. Первый из этих дагерротипов запечатлел Ганта маленьким мальчиком; далее он уже мальчик двенадцати лет, стоящий на стуле рядом со своим братом Уэсли, который сидит с деревянной улыбкой на лице. Позже фотография Ганта в юные годы в Балтиморе: он стоит, скрестив ноги, элегантно опираясь на мраморную плиту рядом с вазой; еще позже молодой камнерез сфотографирован перед своей мастерской в Сиднее; и, наконец, Гант уже после свадьбы с Элизой, с изможденным лицом и уныло висящими тонкими усами, стоит возле своей мастерской на площади в компании Уилла Пентленда, который был в то время его деловым партнером.

И все эти фотографии, от первой до последней, от маленького мальчика до мужчины с тонкими висячими усами, были отмечены одним и тем же выражением: острое худое лицо было всегда суровым, печальным, отмеченным тяжелой печатью забот, и мелко посаженные холодно-серые глаза всегда смотрели из угловатого костлявого черепа с холодной скорбью, всегда оставляя общее впечатление какого-то изможденного печального одиночества. И это было не одиночество мечтателя, поэта или недооцененного пророка, это было просто холодное и страшное одиночество человека, любого человека, любого потерянного американца, который был рожден голым под огромными и одинокими небесами и всю жизнь так и жил по принципу «крутись сам как хочешь», нащупывая свой путь вслепую через путаницу и жестокий хаос жизни, такой же голой и неуверенной, как и он сам, скитаясь слепо туда-сюда по всему континенту в вечном поиске цели, стены, жилья, тепла и уверенности, света, двери.

И по этой причине она теперь поняла кое-что об отце, об этом высоком, костлявом, суровом камнерезе, чего она никогда не понимала и о чем никогда не думала раньше. Она вдруг поняла его привычку к порядку, врожденное чувство приличия, сноровистость и ловкость во всем; его любовь к чистоте, ревущему огню, богатству и изобилию в жизни; его гадкое, запойное пьянство, склонность к насилию и воющую ярость, его неприкрытый стыд и дрожь раскаяния, его хорошо пошитую, какую-то монументальную одежду из тяжелой черной ткани, которую он всегда держал в порядке и тщательно наглаживал, его чистые, прокипяченные рубашки, воротнички-бабочки, его любовь к отелям, кораблям и поездам, к садам, новым землям, городам, путешествиям. Она вдруг