Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

те тысячи раз, когда она прибегала в его мастерскую около полудня и обнаруживала камнереза в его длинном полосатом фартуке, согнувшегося с внимательной сосредоточенностью над какой-нибудь надписью на стоящем на козлах камне, держащего в своих огромных руках долото и тяжелую деревянную киянку, какие обычно используют камнерезы. И когда она это вспомнила, все богатое, живое, сжатое в памяти прошлое вернулось к ней с порывом нежности, радости и ужаса, и с этим потоком воспоминаний вернулась гордая и горькая честность. Она подумала: «Да, мой папа был камнерез, и он ничем особо не отличается от этих людей, и именно эти люди были его настоящими друзьями».

И она двинулась прямо к старому Алеку Рамзи, сжала его толстые пальцы с ногтями, под которыми всегда оставался белый слой каменной пыли, в крепком рукопожатии и приветствовала его в своей щедрой и размашистой манере:

— Мистер Рамзи, — сказала она, — я хочу, чтобы вы знали, как мы рады, что вы смогли прийти. И это касается всех вас: мистера Жаннадо, и мистера Дункана, и мистера Фогарти, и вас, Эрнест, и вас тоже, Олли, — вы лучшие друзья папы, и нет никого, кроме вас, о ком бы он так много думал и кого бы он так хотел видеть.

Кирпично-красные лицо и шея мистера Рамзи стали еще краснее, прежде чем он заговорил, и его глаза под седыми бровями вдруг оказались дымчато-голубыми. Он пригладил усы своей крупной рукой, подергал их, а потом сказал своим грубоватым, тихим, небрежным голосом:

— Я думаю, мы знаем Уилла не лучше и не хуже прочих, мисс Хелен. Я работал на него время от времени в течение тридцати лет.

В тот же самый момент она услышала естественный, глубокий, грудной смех Олли Ганта, увидела, как он медленно поднимает сигарету в своей грубой руке, похожей на лапу; увидела большое желтое лицо и массивный куполообразный лоб Жаннадо, услышала его гортанный, полный искреннего удовольствия смех, и как он говорил: «Ах-х! Вот что я вам сказайт! Этот девушка иметь всегда присматривайт за свой отца: она только одна могла с ним справляйтся; с тех поры как она быть десятилетняя малышка!» И тут она с подавляющей ясностью осознала, что рядом с ней оказался огромный Майк Фогарти, и вот уже она видела очаровательную чистоту его голубых глаз и почти мурлыкающую музыку его голоса, когда он на мгновение мягко положил свою большую руку ей на плечо и сказал:

— Ах, мисс Хелен, я не знаю, как бы Уилл справлялся все эти годы без вас! И ведь он сам говорил то же самое тысячу раз — да! вот так!

И в ту же секунду, услышав эти слова и почувствовав мощное и спокойное присутствие этих сильных людей рядом с собой, Хелен поняла, что она будто каким-то образом вернулась в волшебный мир, который, как она думала, исчез навсегда. И она была очень, очень довольна.

И в ту же секунду, с чувством сильнейшего удивления, она обнаружила кое-что поразительное, чего она никогда не замечала раньше, хотя, наверное, слышала тысячу раз: дело в том, что из всех этих людей, которые знали Ганта лучше всего и испытывали к нему глубокую и искреннюю привязанность, были только двое — Фогарти и Рамзи, кто когда-либо обращался к нему по имени. И вообще, насколько она теперь припоминала, эти двое вместе с матерью Ганта, его братьями, его сестрой Августой и кое-кем из тех, кто знал Ганта еще в детстве в штате Пенсильвания, были единственными людьми, которые когда-либо его звали по имени. И это откровение осветило большую костлявую фигуру камнереза непривычным светом, невероятно тронув Хелен и заставив ее испытать к отцу чувство, которого она никогда не чувствовала раньше. И особенно странным ей показалось то многообразие имен, которыми разные люди называли ее отца.

Что касается Элизы, никто из ее детей никогда не слышал, чтобы она называла его как-нибудь иначе как «мистер Гант». Если бы она хоть когда-нибудь назвала его одним из его имен — Уильям или Оливер — дети мучились бы от стыда и ощущения неприличия так сильно, что вряд ли пережили бы этот момент. Но такое непотребство было просто невероятно: Элиза скорее могла начать цитировать Гомера на древнегреческом, чем обратилась бы к Ганту по имени; если бы она вздумала обратиться к нему так, мышцы ее языка просто физически отказались бы повиноваться ей. И сейчас, в тот момент, когда Гант умирал, в этом был некий колоссальный пафос. Это придавало семейной жизни Элизы с ним плачевное и трогательное достоинство, как будто это была некая компенсация для ее гордого и израненного духа за все оскорбления и раны, которые обрушились на него. Она была молодой деревенской девушкой двадцати четырех лет от роду, когда встретила его; она совершенно ничего не знала о жизни и тем более о той жестокости, насилии, пьянстве и оскорблениях, на которые бывают способны люди; она родила этому мужчине пятнадцать детей, из которых восемь затем вырастила; она в течение сорока лет ела хлеб, политый кровью и слезами и радости, и горя, и ужаса; она хотела ласки, а получала насмешки, оскорбления и проклятия… И все же каким-то образом ее гордый израненный дух перенес с мучительной, но непоколебимой стойкостью все грехи, и жестокость, и несправедливость, в которых Гант был виноват перед ней. А теперь, в самом конце, ее гордость все еще хранила это жалкое достоинство, ее дух до сих пор не преступил этот последний рубеж невинности и честности: она не предала свою израненную душу позорной фамильярностью, он остался для нее — в уме, и сердце, и в живых словах — тем, кем он был с первого дня, когда она встретила его: виновником ее горя и несчастий, причиной ее страданий, изможденным и одиноким незнакомцем, который пришел в ее холмы из чужой земли, из далекого народа тем яростным тощим и одиноким незнакомцем, с которым по роковой случайности ее судьба — вне зависимости от ненависти или любви, рождения или смерти, человеческих ошибок и хаоса — была неразрешимо переплетена; с которым в течение сорока лет она жила как жена, мать и незнакомка, и кто до конца дней оставался незнакомцем для нее самой — «мистером Гантом».

Что это было? В чем был секрет этой странной и горькой тайны жизни, которая сделала Ганта чужим для всех окружающих, и прежде всего незнакомцем для собственной жены? Возможно, некое подобие ответа можно было бы почерпнуть из бессознательных слов Элизы, когда