Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

движений, из безумия и непрестанной ярости наших неутомимых жизней, отстраненный, спокойный, невозмутимый, как некая грустная музыка человечества, составленный из миллионов наших преходящих жизней, и сам по себе такой же неподвижный и непрестанный, как вечность.

Зашли, останавливались, слились с потоком, прошли, поднажали и исчезали в бесконечных приливах. Пассажиры непрестанным роем вливались внутрь и выливались наружу из-под сводов этой огромной станции; им подавали огромные, в клубах пара, пустые поезда, а в это время другие поезда, загруженные безымянными пылинками жизней, отходили от перронов. И все было, как всегда: перемещения, изменения, вечное кишение — как огромная река, и как само время.

И уже через десять минут он сам, еще одна крохотная пылинка, которую несли вперед эти непрерывные волны, еще один безымянный атом этой вечной толпы, еще один странник, разъезжающий по Америке, как и все его предки, все, кто жил до него, в настоящее время снова мчался на Юг в огромном стремительном, как пуля, поезде. Состав быстро прокатился по сверкающим рельсам, ненадолго остановился на станции Бэк-Бэй, а потом опять набрал скорость, плавно, мощно, почти бесшумно, вдоль плотной паутины дорог у внешней границы Бостона, Город плавно скользил мимо: старые стены, то белые, то из обшарпанного изношенного кирпича, и внезапно открывающиеся лучи улиц, пустынные, промытые дождем, утыканные вдоль бордюров сверкающими жуками мокрых машин и украшенные внезапными мокрыми цветами жизни. Многочисленные колеса с проволочными спицами мелькали перед глазами Юджина и убегали, он даже толком не успевал их увидеть, терялись навсегда, пропадали, как и все остальное, и никогда Юджин не успевал это все рассмотреть и ухватить, хотя и видел миллион раз, но никогда не знал раньше — все было такое призрачное, увядающее, бессмертное как сон, и мимолетное, как горькая краткость человеческой жизни, и все было такое потерянное и одинокое, как и его собственная жизнь на могучей груди земли и Америки.

А потом огромный поезд, набирая скорость и гладко, легко достигая максимума своей колоссальной мощности, быстро мчался по окраине города, через пригороды и краткие размытые пятна света, а затем — через какие-то маленькие городки, а затем — по темноте, по глуши, через тайное одиночество земли. И Юджин ехал домой на Юг, возвращался к жизни, которая к тому моменту стала чужой, как сон, к своему отцу, который умирал и который стал призраком, тенью отца, и к горькой действительности горя и смерти. А между тем — как, почему, по какой причине, он не мог сказать — все, что он чувствовал, была безъязыкая, сумасшедшая, дикая радость. Это была дикая тайная радость, которую невозможно описать словами, надежда, не имеющая никакого объяснения, — яростное, молчаливое, сладкое ликование ночи, невозмутимое движение и вечное спокойствие земли, из которой мы все вышли, в которую мы снова впоследствии уйдем, на которой мы все живем одни, чужие друг другу, и по которой в одиночестве ночи мы летим вперед в могучих поездах, быстрых, как пули, летим по Америке.

А потом огромный поезд погрузился в ночь и тьму; огромный поезд мчался сквозь ночь по одинокой, дикой, тайной земле, неся в тысячу разных мест свой груз неизвестных жизней — некоторые ехали в утро, в города, в новые земли И в радость путешествий, а некоторые ехали к знакомым лицам, голосам и холмам родного дома, — но был ли это путь к благополучию, миру, безопасности и любви, о том никто не может сказать.

Новость, что Гант умирает, стремительно распространилась по городу, и, как часто бывает с такими новостями, она снова возродила его к жизни в сердцах и воспоминаниях людей, знавших его, которые едва ли хоть раз думали о нем на протяжении многих лет. В ту ночь — ночь его смерти — дом наполнился людьми, которые знали его лучше всех, с тех пор еще, как он приехал в этот город сорок лет назад.

Среди этих людей было несколько видных и состоятельных бизнесменов, «лучших людей» местного общества: там, естественно, были братья Элизы — Уильям и Джеймс Пентленды — богатые торговцы пиломатериалами, а также один из ее младших братьев, Крокетт, который был бухгалтером Уилла Пентленда: приятный, румяный, будто сошедший с пасторальной картинки мужчина пятидесяти лет. Из прочих богатых и влиятельных мужчин, которые были друзьями Ганта, прибыл Фэгг Сладер, который заработал состояние в качестве строительного подрядчика, а затем удалился от дел, инвестировав свои деньги в бизнес в области недвижимости и теперь проводил время, сидя в удобном скрипучем кресле перед разожженным камином, развлекаясь непрерывной болтовней о бейсболе с пожарными и молодыми профессиональными бейсболистами, для которых он был главной финансовой опорой и поддержкой, ежегодно радостно спонсировал их и даже подарил им местный бейсбольный парк имени самого себя. Он был одним из лучших друзей Ганта-старшего на протяжении двадцати лет, он безмерно любил его, и теперь, стоя в просторном холле, затеял серьезную беседу с Пентлендом и Майком Фогарти, еще одним из близких друзей Ганта. Вооружившись неизменной сигарой (несмотря на строгий запрет своего врача, он ежедневно выкуривал тридцать-сорок крепких черных сигар), которую он то нервно жевал, то вынимал изо рта, то закуривал снова, быстрыми, короткими, бессознательными движениями, он говорил быстрым, серьезным, заикающимся голосом, который был одним из самых привлекательных черт его оптимистичной и никогда не теряющей надежды натуры.

— А в-в-вот я верю, что старик еще протянет, в-в-выкарабкается и в-в-выздоровеет! Н-н-ну знаете, когда я п-п-пришел к нему сегодня вечером, он говорил четко и яс-с-сно, и узнал меня сразу же! — выпалил он, зажимая сигару зубами и энергично жуя. — Н-н-ну знаете, его рассудок т-т-такой же ясный, как и всегда, з-з-заговорил со мной сразу же, вы знаете, говорит такой: «Садись, Фэгг!» — п-п-пожал мне руку, узнал меня сразу же, г-г-говорил со мной т-т-точно так же, как он всегда говорил, говорит такой: «Садись, Фэгг. Я рад тебя видеть. Как твои дела?» — вот так он сказал — а-а-а — ну, я просто в-в-верю, что старик в-в-выкарабкается из этого, — тараторил мистер Сладер. — Д-д-да будь я проклят, если у н-н-него н-н-не получится. А т-т-ты что скажешь, Уилл? — и, вытащив изо рта пожеванный окурок сигары, с нетерпением обратился к Уиллу Пентленду за подтверждением.

И Уилл, который, как обычно, подравнивал свои короткие холеные ногти на протяжении всей беседы, поджал губы с характерной для их семьи гримасой, пару секунд поизучал свои сжатые пальцы, положил в карман нож и, повернувшись к Фэтту Сладеру, с легким, каким-то птичьим кивком и подмигиванием и ни с чем не сравнимой