Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

— Остановить что? Кто, черт возьми, по-твоему, я такой — Иегова, что ли?

— Вы должны! Вы должны! — забормотала она снова. Ее крупное исхудавшее лицо напряглось, исказилось истерической гримасой, а затем, внезапно, резко, спокойно: — Что нам делать?

Он не отвечал несколько секунд, уставившись в окно; его грубое, опухшее, суровое лицо казалось покрылось пестрыми крапинками в уходящем закатном свете.

— Вам бы лучше вызвать сюда всех остальных, — проворчал он. — То есть если вы хотите, чтобы они присутствовали. Уведомите Стива и Дейзи, пусть срочно приезжают. Они могут успеть. Где сейчас Юджин?

— В Бостоне.

Он пожал здоровенными толстыми плечами и пару секунд ничего не говорил.

— Хорошо. Передайте ему, чтобы тоже срочно приезжал.

— Сколько еще осталось? — прошептала она.

Он снова пожал толстыми плечами, но ничего не ответил. Потом доктор закурил сигарету и повернулся к кровати: ничего не было слышно, кроме тяжелого, возбужденного дыхания Люка. И полотенце, и простыня были снова красными и насквозь мокрыми. Гант лежал неподвижно, его крупные руки вцепились и полотенце, глаза нездорово блестели от ужаса и жалкой мольбы. Макгайр открыл старый кожаный чехол, покосился на иглу и зарядил шприц. Затем (сигарета еще торчала, прилипшая к его толстой губе, и из нее колечками вился дым) он подошел к кровати, и, когда Гант поднял на него полные страха блестящие глаза, он взял его за слабую руку и, проворчав: «Ладно, У. О., давай», вонзил иглу в плоть чуть выше локтя. Гант тихонько застонал, а потом расслабился, очевидно, лишившись сознания после того, как содержимое шприца ушло в вену: через несколько минут глаза его потускнели, а крупные руки ослабили хватку.

XXVIII

Кровотечение было невероятным. Просто не верилось, что внутри этого старого, изъеденного раком призрака человека может быть так много крови. Всем им приходилось слышать фразу «обескровлен добела», и сейчас это произошло со стариком Гантом буквально. Из его внутренностей все еще сочилась какая-то жидкость, но она была почти бесцветной, как вода. Казалось, в нем больше просто не осталось крови. Но даже тогда он не умер. Вместо этого, как бы в компенсацию за все эти годы агонии и смертельного ужаса, этой горькой и отчаянной борьбы за жизнь, старику выпал краткий период почти полного умиротворения и ясности. И Хелен, яростно ухватившись за надежду, которую вселило в нее это непривычное спокойствие, пыталась подбодрить его и себя какими-то ничего не значащими словами; она даже хватала его за плечи и слегка встряхивала, говоря:

— Да ладно, ты в порядке! Ты будешь в порядке! Худшее уже позади — теперь ты поправишься. Понимаешь?

Но Гант накрывал ее пальцы своей большой рукой, слегка улыбался и качал головой, смотрел на нее и говорил тихим, мягким голосом:

— О нет, деточка. Я умираю. Ну, теперь-то все будет в порядке.

И в глубине души она знала, что на этот раз он прав, а она неправа; и все же она не сдавалась. То, что, наконец, остановился этот ужасный поток крови, который до того не ослабевал на протяжении суток, и непривычная спокойная ясность голоса и разума Ганта пробудили в ней снова весь старый беспричинный оптимизм ее характера, ее нежелание принять бесповоротное и непоправимое.

— О, — сказала она как-то ночью Элизе, яростно качая головой в знак отрицания, — даже не говори мне об этом! Папа еще не умирает! Он переживет это, как пережил все те предыдущие припадки. Ведь его рассудок ясен и тверд, как у здорового! Он отчетливо понимает все, что происходит вокруг него! Он так уже не говорил много лет, как он говорил со мной сегодня вечером — он был так похож на себя того, давнего, здорового, как никогда не был похож с тех пор, как заболел.

— Ну да, что-то в этом есть, — ответила мгновенно Элиза, охотно подхватывая ход мыслей дочери и развивая его с надеждой, присущей ее обстоятельному, всеохватывающему, как паутина, неодолимо оптимистичному характеру. — Ну да, — продолжала она, задумчиво поджав губы и стараясь говорить максимально убедительно. — И вот еще что я тебе скажу, прямо сейчас! Послушай! Видишь ли, я думала и думала обо всем этом сегодня вечером, и вот что пришло мне в голову… Теперь я тебе расскажу, какова моя теория! Я считаю, что старые разросшиеся клетки — ну, эта ужасная старая опухоль — этот… Ну, я думаю, сейчас так можно сказать, этот рак, — сказала она, делая этакий объясняющий жест своей широкой ладонью, — ну, что бы там ни было, эта ужасная старая опухоль, которая разъедала его изнутри в течение многих лет, — она сильно поджала губы и покачала головой с короткой судорожной дрожью отвращения, — ладно, теперь, я расскажу это в виде моей теории, что вся эта ужасная штука прорвалась в нем вчера, когда случился этот припадок, и… — она намеренно остановилась, посмотрела дочери прямо в глаза и продолжала говорить медленно, убедительно, — и что его тело просто выкинуло эту гнилую старую опухоль из своей системы.

— Так ты что имеешь в виду, — начала Хелен жадно, ухватившись за эту призрачную соломинку, как если бы это была надежнейшая скала, с помощью которой можно было бы спасти ее утопающую надежду, — ты имеешь в виду, мама…

— Да! — сказала Элиза, медленно и внушительно кивая головой в подтверждение своих слов. — Это именно то, что я имею в виду! Я думаю, что в природе все идет своим чередом. Я думаю, что природа могла успешно сделать то, что все врачи и больницы в мире не смогли сделать. Потому что ты можешь быть уверена, — тут она остановилась, серьезно глядя дочери в глаза; — ты можешь быть уверена, что природа — лучший врач, в конце концов! Ну, знаешь ли, я всегда это говорила, и все лучшие и самые авторитетные медики соглашаются со мной. Ну вот, и знаешь что! Вот! Ты послушай! Я тут читала в газете, в одной статье… О! Знаешь ли, где-то с неделю назад — ее написал доктор Роял С. Коупленд! Да! Это был тот самый человек… ну, и он сказал, знаешь… — продолжала она свои многословные объяснения.

— Да, но, мама! — возразила Хелен отчаянно, не в состоянии заставить свой разум поверить в эти дурацкие рассуждения, и все-таки хватаясь за каждое слово, которое могло убедить ее. — Да, но мама, безусловно, Уэйд Элиот, и все эти другие люди в больнице Хопкинса не могли ошибаться! Ну, мама, — воскликнула она яростно, но умоляюще, — ты знаешь, что они не могли — после всех этих лет