Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

«протрезвляющей» его и заставляющей его слушаться, в то время как все остальные не могли даже подойти к нему. Потом она увидела себя позже этакой добровольной рабыней в пансионе ее матери в Сент-Луисе во время Всемирной ярмарки, пашущей с утра до ночи, как некая безликая человеческая пылинка, атом, случайно попавший в громкий рев отдаленного города, как путник в путешествии столь же слепом, капризном и смертельно ошибочном, как вся жизнь. Потом она увидела себя еще позже, старшеклассницей, и вспомнила свои мечты, и надежды, и жалкий, ошибочной идеализм ее видения мира; ее великие амбиции «учиться музыке», «сделать карьеру в опере»; еще позже она — девушка лет восемнадцати или двадцати, влюбленная в жизнь, жаждущая познать большие города и путешествия по всему миру — пела популярные песни того времени: «Люби меня и мир станет моим», «Интересно, кто целует ее сейчас», «Пока пески пустыни не охладеют» и так далее — для своего отца, когда он сидел летними вечерами на крыльце. Еще чуть позже она «гастролирует» по маленьким городам Юга, поет и играет популярные мелодии и сентиментальные баллады того времени в водевилях и театрах. Она вспомнила, как когда-то была приглашена на уик-энд, на вечеринку своего знакомого, с десятком других молодых юношей и девушек, и о том, как она боялась идти и как отчаянно стыдно ей было, когда ее пригласили «поплавать» с другими, и ей пришлось «показать свою фигуру», ее длинные худые ноги; и это было ужасно, даже несмотря на то, что они были скрыты нелепым купальным костюмом и черными чулками, как тогда было принято носить. Она вспомнила свой брак, первые годы ее жизни с Бартоном, трагическую и непонятную неспособность иметь детей. И наконец, Хелен вспомнила нескончаемый кошмар последних лет болезни Ганта — годы мрачного ожидания, вечно надвигающийся ужас его смерти.

Тысяча сцен из собственного прошлого вспыхнули в ее сознании сейчас, когда она лежала в темноте, и все они казались такими же гротескными, случайными и ошибочными, такими же бессмысленными, как и все в жизни.

И, лежа в оцепенении, наполненная чувством немого отчаяния и безымянного ужаса, она снова услышала где-то в ночи звук поезда, и подумала: «Боже мой! Боже мой! В чем же смысл жизни? Мы все сейчас лежим в темноте в десятках тысяч маленьких городов, ожидая, слушая, надеясь — зачем?!»

И вдруг с чувством страшного откровения она осознала странность и тайну человеческой жизни; она почувствовала где-то вокруг себя в темноте присутствие десятков тысяч человек, каждый из которых лежит в своей постели, обнаженный и одинокий, и все они связаны ночью и темнотой, и так же, как она, прислушиваются к звукам тишины и сна. И вдруг ей показалось, что она знает всех этих одиноких, странных и неизвестных глядящих в ночь, что она говорила с ними, а они с ней, так, как они никогда не говорили раньше, и что она знала теперь этих людей во всем их темном и обнаженном одиночестве, без фальши и притворства, как она их никогда не знала. И ей показалось, что если люди просто будут слушать темноту и говорить на языке своих обнаженных одиноких душ в ночной тишине, то все ошибки, фальшь и хаос в их жизни исчезнут; они больше не будут чужими, и каждый найдет ту жизнь, которую он искал и до сих пор не нашел.

«Если бы мы только могли! — подумала она. — Если бы мы только могли!»

Она все слушала и слушала, но больше не было ничего, кроме колоссальной тишины ночи и молчания и далекого свистка поезда.

Вдруг зазвонил телефон.

XXVI

Этой же ночью, а точнее в начале пятого утра, пока Макгайр сидел, навалившись своей тушей стол, телефон зазвонил снова. И он снова не сделал ни одного движения, чтобы ответить: просто сидел, тупо уставившись перед собой. Через какое-то время опять прибежала Крисман, потому что телефон продолжал нарушать больничную тишину своим угрожающим электрическим звоном, и на этот раз, даже не взглянув на доктора, взяла трубку.

Это был Люк Гант. В четыре часа у его отца открылось кровотечение, он потерял сознание, все усилия вернуть его к жизни были напрасны, и они решили, что он умирает.

Медсестра внимательно слушала заикающийся, взволнованный голос Люка, который был слышен даже Макгайру. Затем, бросив беспокойный и неуверенный взгляд на развалившееся пьяное тело доктора, она тихо соврала:

— Минуточку. Я не знаю, в больнице ли доктор. Пойду посмотрю, постараюсь найти его.

Закрыв рукой мембрану, понизив голос до шепота, она быстро сказала Макгайру:

— Это Люк Гант. Он говорит, что у его отца открылось кровотечение и что они не могут привести его в сознание. Он хочет, чтобы ты сейчас же поехал к ним. Что мне сказать ему?

Он несколько секунд пьяно смотрел на нее, а затем, размахивая в ее сторону толстыми пальцами нетерпеливым жестом, как бы отмахиваясь, хрипло пробормотал:

— Ничего тут не поделаешь… Нет смысла… Нельзя остановить… Люди ожидают от меня чудес… Зачем… Все уже кончено… Скажи ему, что меня здесь нет… Что я пошел домой, — пробормотал он и снова развалился на столе.

Тихо, спокойно медсестра снова заговорила:

— Доктора, кажется, уже нет в больнице, мистер Гант. Вы не пробовали позвонить ему домой? Я думаю, что вы сможете найти его у себя дома.

— Нет, ч-ч-черт возьми! — Люк заорал так, что его было слышно через провод. — Он не дома. Я уже п-п-пытался т-т-туда з-з-звонить… П-п-послушайте, мисссис Крисман! — сердито крикнул Люк. — Ч-ч-что вы п-п-пытаетесь меня од-д-дурачить! Я з-з-знаю, где он н-н-находится, — он т-т-там в б-б-больнице сейчас — в с-с-тельку пьяный! Вы т-т-ам с-с-скажите ему, ч-ч-черт его дери, что, если он н-н-не придет, т-т-то… п-п-папа в плохом с-с-состоянии, и ч-ч-честно гов-в-воря, я д-д-думаю, это просто п-п-позор для Макгайра так себ-б-бя вести, после т-т-того, как он был п-п-папиным лечащим в-в-врачом все эти годы. Ч-ч-честно говоря, я так д-д-думаю!

— Ничего не поделаешь, — пробормотал Макгайр. — Нет смысла… Все кончено.

— Я посмотрю, что смогу сделать для вас, мистер Гант, — сказала Крисман очень спокойно. — Я все передам доктору, как только он придет.

— К-к-как тольк-к-ко он п-п-придет, ч-ч-черт его дери! — горько пробормотал Люк. — Я с-с-сам сейч-ч-час к вам п-п-приду и вытащу его к н-н-нам, даже если мне п-п-придется всю д-д-дорогу тащить его с-с-сюда з-з-за з-з-загривок!

И он с грохотом повесил трубку.

Заведующая положила трубку на стол, и, повернувшись к Макгайру, сказала:

— Он в ярости. Он говорит, что, если ты не придешь, он