Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

весна пришла, каждый раз, когда у нее причинное место чешется? Собираешься каждый раз бросать всю свою жизнь, пускать спою работу на самотек, потому что какая-то проклятая баба-климактеричка облила тебя грязью? Ох, что ж ты за человек, что ж ты за мужчина? — с насмешкой поинтересовалась она. — Господи Иисусе! Если уж ты хочешь любовницу, так их кругом пруд пруди! Кроме того, — добавила она, — что не так с твоей собственной женой? Она одна стоит миллиона этих расфуфыренных шлюх!

Он ничего не ответил; она подождала немного, а потом продолжала суровым, насмешливым, почти намеренно грубым тоном:

— Разве ты еще не понял, притом, сколько ты насмотрелся таких вещей, что шлюха всегда шлюха, а совокупление всегда совокупление и что в темноте, черт возьми, не имеет значения, трахаешь ли ты коричневую, черную, белую или желтую?

Когда она говорила, что-то холодное, «хирургическое» в уме доктора, что-то, что никакое количество алкоголя не смогло замутнить или уничтожить, спрашивало четко и трезво: «Почему все они чувствуют такое презрение друг к другу? Что в них есть такого, что заставляет их презирать друг друга и самих себя?»

Вслух, однако, размахивая толстыми пальцами, сделав полный отвращения жест, он повторил:

— Крисман, у тебя не язык, а помело!.. Не хочу слышать, как женщина говорит такие слова… Никогда не любил женщин, говорящих так грязно… Ты не леди!

— Ах-ах! Не леди! — горько передразнила заведующая, опустив руки в жесте, показывающем, что она сдается. — Ладно, бедный ты дурак, если ты так думаешь, давай, вперед, допейся до смерти из-за своей «леди». Вот что с тобой случилось, да!

И, сердито бормоча, она оставила его. Доктор сидел тупо, без движения, пока ее звонкие каблуки не убежали вниз, на первый этаж, и он услышал, как закрылась дверь. Затем он наклонился, пошарил между ног, достал бутылку и снова выпил. И опять ничего не было, кроме тишины, тиканья часов и хриплого частого дыхания Макгайра.

XXV

Где-то далеко, в прохладной сладкой ночной тишине, Хелен услышала звуки проходящего поезда. Какое-то мгновение она слышала слабый, призрачный звон его колокола, короткое, будто вспышки или взрывы, пыхтение его упорно трудящегося двигателя, то заглушенного почти до полной тишины, то приближающегося, становящегося громче, когда поезд проходил по участку пути на берегу реки; она на секунду услышала одинокий плач, удаляющийся визг свистка, следом — долгий тяжелый гул колес; а потом снова ничего, кроме тишины, темноты, колоссальной молчаливой тайны ночи.

Она все дергала подбородок, рассеянно думая и едва ли осознавая, что она думает, как погрузившийся в грезы ребенок. Она думала: «Вот товарный поезд едет на запад вдоль реки. Теперь, судя по звуку, он должен проходить под Паттон-Хилл, как раз напротив того места, где был раньше Риверсайд-парк, до того большого наводнения, которое все смыло… Теперь он все дальше, через реку от мастерской гробовщика… А теперь он почти не слышен, я не слышу ничего, кроме звука колес… Поезд едет на запад в сторону Бойлинг-Спрингс… А после этого сделает остановку в Вилсон-Сити, штат Теннесси… Потом в Дувре… Ноксвилле… Мемфисе… А потом? Интересно, где поезд поедет потом… где он будет завтра?.. Возможно, через реку Миссисипи, а потом через Арканзас… возможно, в Сент-Луис… А потом — куда же дальше? — думала она, рассеянно теребя подбородок. — В Канзас-Сити, я полагаю… А потом в Денвер… и через Скалистые горы… и через пустыню… А потом еще раз через горы, а потом, наконец, в Калифорнию…»

Она все теребила, ковыряла подбородок, и едва ли вообще осознавала свои мысли, да на самом деле и не мысли вовсе, а просто перебирание в мозгу нескольких обрывочных, но мощных образов, которые все неизбежно сводились к некоей центральной идее, разгадке жизни, — и ее ум снова возобновил свои бессонные, терпеливые раздумья: «Какая странная штука жизнь, и полная тайн… Завтра мы все начнем вставать, одеваться, выходить на улицу, встречаться и говорить друг с другом — и при этом мы абсолютно ничего не знаем об окружающих нас людях… Я вот вроде бы знаю почти всех в городе: банкиров, юристов, мясников, пекарей, бакалейщиков, продавцов в магазинах, владельца греческого ресторана, Тони Скарсати, торговца фруктами, даже негров в негритянском квартале… Я знаю их всех, а также их жен и детей — откуда они родом, что они делают, все сплетни и скандалы, и шуточки, и подлые истории, правдивые или ложные, которые говорят о них, — и все же я ничего не знаю о любом из этих людей. Я ничего не знаю ни о ком, даже о самой себе!»

И вдруг этот факт показался ей до такой степени страшным и гротескным, что она отчаянно подумала: «Что же не так с людьми?.. Почему мы никогда не стремимся узнать друг друга?.. Почему мы рождаемся, живем и умираем в этом мире, никогда даже не пытаясь узнать, каковы другие люди?.. Нет, вот ведь что самое странное — почему, даже если мы прилагаем усилия, чтобы узнать других людей в этом мире, это приводит лишь к еще большей путанице и невежеству, чем раньше? Мы собираемся вместе, и говорим, и убеждаем других, что мы думаем, и чувствуем, и считаем так-то и так-то, а о том, что мы на самом деле думаем, чувствуем и считаем, никогда не говорим вообще. Почему это происходит? Мы говорим и говорим, с тем чтобы понять другого человека, и все же почти все, что мы говорим, ложно; мы вряд ли когда-нибудь осмелимся сказать, что мы имеем в виду, или сказать правду — все это приводит к еще большему непониманию и страху, чем раньше. Возможно, было бы лучше, если бы мы вообще молчали. Завтра я оденусь, выйду на улицу, буду кланяться, улыбаться и щедро одаривать людей комплиментами, потому что я хочу им нравиться, я хочу производить „хорошее впечатление“, „иметь успех“, и все же я не имею ни малейшего представления, для чего это все на самом деле. Когда я прохожу мимо судьи Джуниуса Пэрсона на улице, я стараюсь улыбаться и кланяться как можно очаровательнее и произвести хорошее впечатление на него, а если он говорит со мной, то я подхалимничаю и разве что хвостом не виляю, чтобы польстить ему и заслужить его благосклонность. Почему? Я не люблю его, я ненавижу его длинный острый нос и насмешливую презрительную гримасу на его лице. Я думаю, что он смотрит на меня свысока, но меж тем я знаю, что он общается с „шикарными“ людьми с высоким